Предыдущее письмо читайте тут
Здравствуй, любимая! Давно не писал тебе – больше недели, всё был в разъездах да в рабочей суете. И мне очень не хватало этого разговора с тобой – так что сейчас, сев за чистый лист бумаги, ещё только вчерне обдумывая это письмо, радуюсь – как радуются ведь друзья и любимые самой встрече, увидевшись, ещё не зная, о чём и как именно пойдёт разговор. Это ведь и значит любить друг друга – радоваться ему самому, а не чему-то конкретному, от него исходящему или с ним связанному – напротив, последнее оказывается уже его знаком/символом – и, встретив схожее, натолкнувшись на то, что ассоциируется с ним, мы радуемся ему как отклику или грустим напоминанием о разлуке.
В двух последних письмах я рассказывал тебе немного о Гомере. Но здесь нужно сказать, что предметом его повествования были события, не просто далеко во времени отстоящие от него самого, но и относящиеся к миру, который вскоре после этих событий исчез. Мир Микен, Пилоса и Аргоса, царей и царя царей, правящего из «златообильных Микен» – к тому времени, как Гомер слагал свои песни (да, ты помнишь, что с Гомером «всё сложно», но для простоты разговора будем сокращать эту сложность в привычную формулировку одного автора), давно перестал существовать. Предания о древних царствах были крепки в греческой памяти: Фукидид, великий историк, писавший в конце V в. до н.э., рассказывал о Крите и тамошнем царстве, владевшем морями, где правил Минос (который затем в греческой мифологии сделался судьёй в царстве мёртвых). Это критское царство было разрушено пришельцами с материка, основавшими свои собственные – но в конце концов и они гибнут под ударами переселенцев с севера. Греки отчётливо различали среди себя дорийцев и ионийцев: первые были позднейшими пришельцами, вторые – потомками тех, кто ходил под Трою.
По мере того как археологи с последних десятилетий XIX века всё больше открывали древнее прошлое Греции, становилось ясно, что в основе своей предания древних греков были верны. Шлиман раскопал Трою и Микены, найдя то, что счёл погребальной маской самого Агамемнона. Британский археолог Эванс уже в самом начале XX века открыл на Крите огромный Кносский дворец с его «парижанкой» (впрочем, по сей день спорят, сколько в этом изображении подлинника, а сколько – вдохновенной «реконструкции»). Выяснилось, что до того, как начнётся «классическая Греция», в тех местах успели сменить друг друга две высокие культуры – минойская и микенская (названные так по именам легендарного царя и царственного града).
Сразу же стало понятно, насколько микенская цивилизация отличалась от последующей греческой: это был мир царских дворцов и дворцового хозяйства, зернохранилищ и кладовых, царских гробниц. Дворец был центром жизни – чего мы не найдём в последующей греческой истории. Ведь позднейшие греки живут полисами – о них давай подробнее поговорим в следующий раз, но пока лишь обрати внимание, что полис – это мир граждан, обсуждающих свои дела и принимающих решения, мир, центром которого является агора – место народных собраний, а не царский дворец, где храм возвышается, как правило, на скале, акрополе, но где практически нет профессиональных жрецов, а те, что есть, не правят общинами (тогда как в Микенах мы видим высокое положение жрецов).
Между микенской Грецией и архаической, предшествующей эпохе классики, лежат «тёмные века». Тёмные буквально – на это время в Греции исчезает письменность, исчезают большие поселения, всё, что остаётся нам, – это скудные археологические сведения, обломки глиняной посуды да следы деревянных построек. И едва только Греция выходит из этого времени – в архаике мы встречаем уже узнаваемый мир, характерные черты, которые приобретут свою законченность в эпоху классики, но это уже именно «та самая» Греция.
Столь решительная перемена требовала объяснений. Первоначальная версия состояла, как ты, наверное, уже и догадалась, в потрясении, вызванном приходом северян, дорийских племён, сокрушивших Микенскую цивилизацию. Один мир был уничтожен, и на его обломках возник другой, совершенно новый. Некоторые предполагали в духе науки своего времени, что речь идёт о «разных народах» – в племенном смысле слова: буквально сменилась «природа» обитателей Греции, новые люди построили (или, коли акцент на природе, скорее «породили») новый мир.
Но когда были расшифрованы пилосские и критские записи («линейное письмо B», другие записи, обозначаемые как «линейное письмо A», остаются не расшифрованными до сих пор), выяснилось, что обитатели Микен и Пилоса говорили по-гречески – да, это был несколько другой вариант, но вариант того же языка. Гипотеза с радикально разноплемёнными народами, сменившими друг друга на греческой земле, отпала (как это говорили и сами греческие предания). К тому же благодаря археологии выяснилось, что прежний образ «дорийского нашествия», вдохновлявшийся скорее образами «падения Рима», натиска варваров на Западную Римскую империю1: представление, как они толпами сокрушают микенские города, предавая всё огню и мечу, – в корне неверен. Оказалось, что дорийцы продвигались с севера на юг на протяжении 1½–2 столетий (а вспомни, что Греция ведь довольно небольшая страна). Иными словами, это была скорее инфильтрация, просачивание, а не «нашествие», не тот образ, который диктует нам последнее слово. Зачастую старые и новые обитатели страны жили рядом друг с другом: переселенцы с севера всё прибывали и прибывали, тесня старых (которые и оказались, например, зажаты в стороне от основного пути с севера на юг, к Пелопоннесу – в Аттике, где потом возникнут Афины, останутся на островах Эгейского моря и заселят всё его восточное побережье). Словом, здесь не было быстрой катастрофы – и тем более загадочным становилось рождение Греции: оно случилось в те самые тёмные века, когда греки забыли письменность, забыли настолько, что, когда заново стали писать, то писали уже не на глиняных табличках, как раньше, и не слоговым письмом, а заимствовали письменность из Финикии, стали писать так, как пишем мы (в сущности, и по сей день – ведь та же кириллица, которой написано это письмо, по происхождению букв и системы письма – потомок греческого).
В 1960-е годы почти одновременно двумя очень разными антиковедами – французом Вернаном и петербуржцем Андреевым – были сформулированы в основе довольно исходные гипотезы, пытающиеся объяснить, как стало возможным возникновение нового способа мыслить и действовать, «греческого чуда». Совсем схематично идея состояла в том, что произошла встреча двух обществ в довольно специфическом, редко встречающемся варианте. Представь себе ситуацию, когда сталкиваются племена, с одной стороны, и организованные городские общества, с профессиональными воинами, крепостями и проч. – в этом случае, даже если первые числом сумеют одержать верх над вторыми, побеждённые возьмут верх над победителями, те окажутся только господствующими над сохраняющим свои контуры обществом (и господствовать будут только до тех пор, пока сохраняют свою обособленность и старые нравы, а окружающий мир проникает в их среду – и со временем они теряют силу, а следом – и власть, если только не успеют слиться с подвластными). Или же просто более организованное общество сумеет отразить удар. Или, в третьем варианте, племена действительно возьмут верх, одержат победу, изгонят или истребят побеждённых – и пойдут развиваться своим путём.
Попросту говоря, если бы кризис переживал общественный и политический уклад Микен, то они не устояли бы. Если бы с Микенами всё было хорошо, а в кризисе были пришельцы, чей родовой быт распадался (в том числе и из-за переселения, нарушающего прежний уклад, из-за столкновений, которые приходится выдерживать, выдвигая на передний план отдельных удачливых «вождей» и соединяющий вокруг них воинов, «дружину»), то тогда это ускорило бы конец старого племенного строя, порождая по готовому культурному образцу новые царства.
Но в греческом случае всё пошло не так: сошлись вместе два общества, каждое из которых переживало кризис, распадалось микенское общество и разрушались прежние родоплеменные отношения среди дорийцев. И они оказываются не просто сосуществующими – а зачастую живущими вместе.
И здесь нужно сделать маленькое отступление – для того чтобы прояснить мысль Вернана. Предельно условно можно поделить все виды аргументации на два (аргументацией мы называем то, каким образом обосновываем своё утверждение; пока не особенно сосредотачивайся на этом определении, из примеров, думаю, всё станет само собой понятно). А именно: (a) авторитарный и (b) рациональный. У слова «авторитарный» сейчас дурная репутация, но о ней следует по крайней мере на некоторое время постараться забыть. Дело в том, что авторитарный тип аргументации означает только то, что он отсылает к авторитету: я или ты обосновываем своё суждение, отсылая к тому, кто или что является его источником. Например, сказав нечто, я могу добавить (подкрепить, обосновать сказанное), что прочёл это в книжке, то есть взял не со слуха, не выдумал, не предположил, а вот кто-то другой так утверждает – и утверждает в книге, а не в частном разговоре, то есть перед городом и миром. Или, например, стремясь от тебя чего-то добиться, я могу сказать с усилением голоса: «Поступай так, потому что я тебе это говорю!» – тем самым отсылаю к самому себе как к авторитету (надеясь, что таковым являюсь в твоих глазах). Или ты можешь настаивать на том, чтобы поступить иначе, «потому что так сказала мама!» – или, как ты недавно спорила со своей учительницей английского, настаивая, что «моя мама произносила спорную фразу несколько иначе». Здесь авторитетами выступают мама, моя мама и т.д. – как ранее была какая-то книга вообще, а может быть конкретная ссылка на уважаемый труд, известного автора и проч. – не говоря уж о ссылках на Священное писание.
При рациональном способе обоснования суждения мы сосредотачиваемся на том, что именно утверждается, а не кто является источником суждения. Например, мы утверждаем, что 4 х 3 будет 12, потому что умножить четыре на три означает то же самое, что к 4 прибавить 4 и ещё раз прибавить 4. Здесь одно действие (умножение), его результат, обосновывается через приведение его к другому арифметическому действию (сложению) – и не важно, кто конкретно аргументирует, будь это учитель, или соученик, или случайный попутчик, его аргументация будет иметь в рациональном плане ровно одну и ту же силу.
Итак, вообще-то авторитарный способ аргументации намного экономнее рационального – ведь в этом случае нам нужно принять только одно решение: доверяем ли мы этому авторитету, принимаем ли его для себя – и дальше уже полагаться на него (до тех пор, пока не перерешим). Напротив, в рациональной аргументации мы каждый раз начинаем с чистого листа – нам нужно вновь и вновь проделывать всю процедуру, поскольку каждое суждение – новое.
На практике, разумеется, в чистом виде ни того, ни другого варианта аргументации почти не бывает: мы задумываемся над тем, насколько обладает силой для нас этот авторитет в тот момент, когда получаем от него суждение, сильно контрастирующее с тем, что нами воспринимается как истинное. И напротив, встретив представляющееся непонятным рассуждение какого-то незнакомца, no-name'а – я весьма вероятно предположу, что это и есть бессмыслица, а вот встретив столь же непонятное с ходу рассуждение от уважаемого (то есть обладающего авторитетом) автора, неожиданное переключение с одного предмета на другой, смысл которого для меня неясен, – я, напротив, ровно потому, что этот автор обладает для меня авторитетом, предположу, что не ухватил его мысль, постараюсь разобраться в рассуждении тщательнее, перечитать его вновь и вновь. Но всё-таки сама эта дихотомия довольно удобна для ориентировки – ведь и в примере с уважаемым автором я всё-таки оставался преимущественно в рамках рациональной аргументации: авторитет побуждал меня не довольствоваться первым впечатлением, а прилагать новые усилия для понимания.
Та Греция, что выходит из «тёмных веков», – уже Греция спорящая, рассуждающая, росток «классической», где развернётся рациональный спор по самым разным вопросам: от того, какие законы принимать, до того, как устроен мир и как вычислять площади и объёмы.
Кризис общества – это всегда кризис авторитетов: прежние уже пошатнулись, новые – уже от того, что новые, сомнительны. В XI–X вв. в Греции столкнулись два общества, находившихся в кризисе, каждое переживало свой, но это ещё и означало, что оно не могло и другому предложить то, в чём само испытывало недостаток: сложно убедить другого в авторитете того, в чём сомневаешься сам и от чего отступаешь.
Люди так устроены, что, когда мы можем не рассуждать – обычно мы не рассуждаем; там, где мы можем положиться на авторитет, мы не тратим время и силы на рациональное доказательство (признаюсь тебе, мало кто из взрослых помнит обоснования теорем или шарообразности Земли – обычно в памяти остаются сами постулаты, «так научили в школе», а уж как оно обосновывалось… как-то обосновывалось, вроде бы тогда было понятно).
Но греки оказались в ситуации, когда общих, признанных всеми авторитетов не стало, а действовать совместно – необходимо. Сослаться на то, что ты микенский аристократ или жрец – но что это значит для других? И почему на этом основании им надобно прислушиваться к твоим словам? Старейшина племени? Но само племя распалось, другие оспаривают твою власть, да и что это значит для тех, кто не принадлежит к этому племени? И остаётся одно: пытаясь убедить других, взывать к тому, что общее для всех, – к рациональным аргументам, убеждать, не отсылая к себе самому или тому, чему ты поклоняешься, но к силе самого рассуждения, его внутренней связности, независимо от того, кто говорит. Это сложный и затратный способ, но если другие не работают, то остаётся применять его. И так рождается рациональная дискуссия – и вырастает народ спорщиков и говорунов, народ, любящий рассуждать и ценящий красоту аргумента.
Впрочем, не стоит избыточно доверять и этому рассуждению, которое я привёл. По крайней мере мы знаем, что в Индии родилась не менее утончённая культура рациональной дискуссии, выросло своё, особое, не схожее с греческим, логическое искусство – в мире, где не было ни дорийцев, ни данайцев, не было ни полиса, ни политики. То есть по крайней мере – даже если тот путь, который предполагают для греков, был ими пройден – он никак не единственный. Ведь, в конце концов, говорим же мы ещё и о красоте аргументов, логическом искусстве – то есть не из одной нужды вырастает рациональность, хоть без нужды, без её суровой поддержки, вряд ли росток имеет шанс вырасти в большое и мощное дерево.