В последние несколько лет русская переводная литература по истории Третьего рейха пополнилась целым рядом значимых работ – в некоторых случаях таких, как дневники филолога Виктора Клемперера, отсутствие которых воспринималось как вопиющий пробел. Впрочем, в случае с упомянутыми дневниками речь идёт о сокращённом издании, но это и вполне объяснимо, столь уж велик оригинал. В текущем же году вышел из печати первый том дневников Германа Штрезау – русскому читателю он представлен как библиотекарь из Третьего рейха. Первое издание этих дневников предпринял сам автор уже вскорости после конца войны – в 1948 году, под заглавием «Из года в год» (Von Jahr zu Jahr), а в 2021-м вышло новое издание, если так можно сказать, поскольку в этом издании были восстановлены многие купюры, сделанные автором в публикации по горячим следам событий, раскрыты персоналии и т.д. То есть будет верным сказать, что лишь в 2021 году появился в печати собственно дневник Штрезау, а не созданная им самим обработка дневника для публики.
Штрезау в русском контексте – фигура практически неизвестная, а вот в немецком послевоенном – весьма яркий персонаж, романист, литературный критик и публицист Frankfurter Allgemeine Zeitung, как достаточно заметен был он и до войны.
Это дневник немецкого патриота и националиста – человека, по крайней мере в годы написания дневника более чем далёкого от либеральных взглядов. Родившись в семье немецких эмигрантов в Америке, он ещё ребёнком вернётся в Германию, пойдёт добровольцем на I Мировую и получит железный крест за храбрость, а потом, как и многие из его поколения, будет бродить по университетам (куда будет открыт широкий доступ ветеранам войны, в том числе чтобы занять их – и дать хоть тень надежды на будущее) и к концу 1920-х обоснуется в библиотеке, попутно обучая других библиотечному делу. Для него – о чём он будет с особой горечью размышлять в середине 1930-х – Германия не является естественным отечеством, он стал немцем, сознательно связал себя со страной, и уж не ему отрекаться от неё.
Герман Штрезау. Фото: общественное достояниеНеприемлемость происходящего – устанавливающегося режима «Третьего рейха» (впрочем, не следует забывать о скоротечности этого политического образования, где мирных лет всего лишь шесть и все они и оказываются временем «установления», постоянно меняющийся условий) – для него определяется прежде всего с точки зрения разрушительных последствий для Германии. Его возмущают расовые законы не от того, чтобы он был чужд национальных предрассудков, но как губительные для национального порядка – как и само национальное в нацистском изводе для него пусто, как призыв к чистой животности, вне веры, вне того, что способно поднимать человека над самим собой с тем, чтобы порождать нечто, могущее пережить и его самого, и его народ. Говорить от лица вечности («тысячелетия») и говорить о народе в биологическом смысле – для него вопиющая нелепость, ведь все народы смертны – так же как и отдельные люди, нации – историчны, а жизнь имеет смысл в том, что преодолевает историческое.
Грохочущий Третий рейх отвращает Штрезау во многом своим дурновкусием – стремлением в первую очередь бороться с теми или иными неподобающими авторами, не имея за собой своего собственного, сочетанием газетного пафоса с опереткой, двух дозволенных регистров культуры – с неуместностью, непонятностью всего того, что оказывается между ними.
Главная ценность любого дневника – тот факт, что это записи «из времени», свободные от послезнания. И здесь важно, насколько Штрезау внимателен к словам о революции – само его отношение к новому порядку, с первых же моментов отчуждённое (хотя бы потому, что сам порядок его решительно вымел с первых же шагов, а Штрезау слишком горд и последователен, чтобы пытаться подстроиться, вступить в партию, произнести общие слова: он готов ко многим компромиссам, кроме по крайней мере одного – говорить то, что не разделяет, он вполне готов молчать, но не лгать словом), отношение, ещё не знающее, чем на самом деле обернётся провозглашённая революция.
Cожжение книг в Германии, 1933 год. Фото: Narodowe Archiwum Cyfrowe / Keystone View Company Berlin Весной 1933 года он будет уволен из берлинской библиотеки как заподозренный в национал-большевизме – и хоть сам он этого обвинения не примет, но дневники вполне показывают, почему в глазах других это обвинение звучало резонно. Среди важных и близких ему авторов, помимо Томаса Манна и Эрнста Юнгера (опять же, в послезнании соседство этих фигур политически кажется странным – но то взгляд из границ, которые как раз и будут проводиться в те годы и обретут законченность сильно позднее), – Эрнст Никиш, а сам он будет в дневнике решительно настаивать, что сближающие коммунистов и национал-большевиков не понимают, насколько они политически противоположны. Он ничего хорошего не ждёт от нацистов – но внимательно следит за тем, куда ведёт объявленная революция (кажется, готовый и здесь допустить, что история ходит кривыми маршрутами – и, может, через них осуществится преодоление буржуазного). С тем, чтобы констатировать в итоге, что «социалистическое» в названии партии оказывается с каждым месяцем всё менее значимым, – и все идёт к большой войне, где каждая очередная мирная удача вождя лишь поднимает ставки, и нет никакой готовности прекратить эту игру, а она ведь неизбежно закончится проигрышем, серия выигрышей никак не может быть бесконечной.
В одной из записей, размышляя над происходящим в сфере университетов и библиотек, Штрезау говорит об общем духе – отнюдь не 1933 года, а всех последних лет, о тех людях, которые в момент записи что-то делают, интригуют друг против друга, боятся доносов и, быть может, торопятся донести сами. Говорит, что это время авантюристов. На первый взгляд слово может показаться неудачным, но нет, оно выбрано вполне точно: наблюдатель, автор дневника, говорит о той обеспокоенности, занятости каждого собой – вне того дела, которому он был бы предан, верен. И здесь не особенно важно, в какую именно сторону дует ветер, – ведь их интересуют собственные перспективы, их прошлое – ровно то, что благоприятствует или мешает, что могут припомнить или что персонаж постарается не дать забыть – но никакого собственного дела, которое было бы больше их самих, у них нет.
Здание городской библиотеки Шпандау, где Штрезау работал в 1929—1933 годах. Фото: Alexrk2 / WikipediaНемецкий издатель поставит в подзаголовок слова «Дневник внутренней эмиграции». Но мне думается, что эта расхожая формулировка в данном случае неверна – ведь в записях что 1933-го, что 1939 годов Штрезау никуда не эмигрирует, не сбегает в прошлое, не уходит в иные миры, не отмахивается от своего времени. Он только живёт в своей собственной перспективе, со своим собственным компасом. Слова для него не только знаки, используемые для коммуникации, чтобы произвести какое-то действие в других, что-то осуществить, – но прежде всего то, в чём он нуждается для понимания себя и времени, почему и нужно держаться смысла слов, ведь если они станут произвольными, то как можно будет хоть что-то понять? Он смотрит на мир, а не только лишь реагирует на него. Наверное, и правда – это не самый частый способ жить, ведь тем самым «твой мир» оказывается не вполне твоим, схвачен двойным зрением – принадлежности и отчуждённости. Но ведь в противном случае остаётся только набор реакций.