Вестническое слово Никиты Струве

В одной из своих передовиц Никита Струве фактически предлагает развёрнутый гражданский комментарий к столь пререкаемым словам апостола Павла об установлении всякой власти от Бога (см. Рим. 13: 1). Христианину, действительно, совсем не может быть безразлично, исполняет или нет власть данное ей Богом назначение, которое для власти состоит в том, чтобы соблюдать законность и осуществлять справедливость. Но нетрезвенным идеализмом было бы считать, что реально всякая власть целесообразно самовключена в эти задачи, и параллельной крайностью было бы отказывать любой власти в хотя бы малейшем соответствии этим целям. Фактически любая власть есть разнопропорциональная смесь закона и беззакония, и неотменимость такой ситуации ставит перед христианами необходимость собственной активности по отношению к власти, формы и степень которой не могут быть единообразно предписаны. Кроме того, абсолютизируя, как кажется, именно западный гражданский опыт, Струве твёрдо считает эфемерной невключённость отдельного человека в поле отправления власти: с его точки зрения, любой гражданин государства – так или иначе участник власти. Поэтому христианин, быть может, более, чем человек иного мировоззрения, и должен быть проникнут, по убеждению Струве, не чувством простой покорности любой власти (именно исходя из такой установки, обычно и стараются перетолковать слова апостола Павла, выводя из них то более расширенную, то более усечённую апологию власти), но чувством ответственности за власть.    

Наконец, очень стóит указать на то понимание христианства, которое овеивает церковный взгляд Струве и даже выражено им в «Православии и культуре» контурной ремаркой: «Христианство – прежде всего религия жизни». Скрытый полемизм этого утверждения атакует то периодически заявляющее о себе как о единственной магистрали антижизненное настроение, которое тоже тем не менее находит себя укоренённым в «религии воплощённого Бога», но которое сам Струве полагает «совершенно тщетным» и ведущим к неуместным эсхатологическим срывам и даже расколам церковного тела. 

Никита Струве, отец Георгий Кочетков и Дмитрий Гасак. Фото: Кирилл Мозгов

Сила культурной оснащённости текстов Струве ощутительна и в самой их стилистике, напрямую связанной с идейно-насыщенным эссеизмом «начала века», и в массе рассыпанных здесь и там ремарок, отсылающих к культурно-ценным сюжетам и «примечаниям». Личную включённость автора в этот непрерывный культурный процесс, уводящий к реалиям и «серебряного», и «золотого» века, лучше всего проиллюстрировать кратким мемуаром Никиты Алексеевича о главном лауреате эмиграции: И.А. Бунин «любил находить сравнения в пушкинском времени – так, меня он шутя называл Дельвигом за круглость и пухлость лица». Значение самого Бунина он очерчивает ёмким общественным высказыванием своего деда:  Пётр Бернгардович Струве определил его как первого русского дворянина, переставшего каяться, и как первого русского интеллигента, переставшего быть народником. А в отстаивании «пушкинского времени» и самого Пушкина как русского автора, имеющего значение и для западной культуры, Никита Струве, по его признанию, даже полемически расходился со своим старшим другом Пьером Паскалем (1890–1983) – виднейшим католическим историком-русистом и огромным русофилом, относившимся, однако, к роли Пушкина с характерным западным скепсисом. Кроме Пушкина, Струве вспоминает и Карамзина, который, когда сам Гёте вдруг стал просить его консультации о том, чтó есть русское икона, при всей солидности своих познаний так и не смог ничего ответить: конкретный пример, подтверждающий, что в культуре бывают периоды, когда забыты её более древние и духовные пласты. В одном месте Никита Струве приводит лаконичную тургеневскую характеристику Льва Толстого одновременно как пантеистического певца жизни и её религиозного отрицателя: поэт и кальвинист. В другом – оригинально-противоречивую аттестацию Константином Леонтьевым толстовской Наташи Ростовой: от неё веет не 1812 годом, а нигилистическими «шестидесятыми»! А чуть выше – репризу В.В. Розанова, который на излёте XIX столетия сторонников консерватвных леонтьевских взглядов называет по-революционному пропагандистами. 

Главными поэтами XX века, составившими предмет его пристального филологического внимания, были для Никиты Струве Анна Ахматова и Осип Мандельштам. Поэтику первой он определил в своей книге как «восходящий онтологизм», а поэзию второго – как «вечный полдень». Жизни и творчеству Мандельштама Струве посвятил также отдельное монографическое исследование, вероятно, ставшее вехой для мандельштамоведения, в эпоху полной закрытости ещё не обретшего своих академических перспектив. Этого великого русского поэта его зарубежный биограф считал не только одним из самых жизнеприемлющих творцов культуры, но и её подлинным мучеником, растоптанным сталинской тиранией. Есть в книге Струве и лаконичный отзыв о стихотворной ритмике Иосифа Бродского, приуроченный к получению поэтом нобелевской премии: «…как стрела или копьё, [каждая его] вещь держится на динамике запуска и вонзается в землю, когда динамика себя исчерпывает».  

Культурные экскурсы Никиты Струве, разумеется, не представить без упоминаний русских религиозных философов, с чьими новаторскими идеями в основном и знакомил «Вестник» подсоветского читателя. Упоминания о личных встречах кое с кем из них выглядят кратко-проходными, как бы оттеняя этой малостью тот объём признания и почтения к ним, который разворачивается из номера в номер. Так, Николая Бердяева Никита Струве видел лишь единожды, будучи 14-летним подростком: философ читал лекцию – «и лекция мне что-то не понравилась». И также лишь один раз юный Струве встречался с отцом Сергием Булгаковым – «как раз на похоронах моего деда, он произвёл на меня впечатление сурового человека». Об отце Павле Флоренским, которого уже не мог застать лично, Никита Струве приводит в своих статьях два приметных суждения: Василий Розанов называл его «русским Паскалем», а Владимир Вейдле уподоблял его обращённые к детям воспоминания художественным автореминисценциям Марселя Пруста. Когда Анна Ахматова неожиданно приехала на Запад для получения оксфордского звания honoris causa, то с нею, как пишет Струве, вступила в беседу вдова виднейшего русского метафизика Семёна Франка, пытаясь завязать разговор на религиозную тему; поэтесса же – «передаю это с её слов… переадресовала её к Пастернаку: мол, он все эти вещи знает куда лучше, чем я». Снова возвращаясь к образу Петра Струве, принадлежавшего к либеральной партии конституционных демократов, Никита Струве афористично подчёркивает, что именно эта часть предреволюционной интеллигенции активнее всего «скрещивалась» в России с религиозно-философским возрождением. Наконец, и название для собственного сборника, тесно сближающее православие и культуру, взято Никитой Струве из одноименного сборника, ещё в 1920-е годы инициированного будущим священником Василием Зеньковским, объединившим тогда же приглашённых авторов пламенной проповедью этого сближения.  

Никита Струве, протоиерей Павел Адельгейм, Маргарита Шилкина. Фото: sfi.ru

Нельзя не отметить, что сам Никита Струве всегда мыслил себя человеком русско-западной культуры, то есть просто не отделял подлинную, высшую культуру России от одинаково дорогого ему западного наследия. Культурным кредо Никиты Струве была убеждённость, что укоренение на Западе не есть измена России и что европеизм есть общая и благая культурная судьба всего человечества. Поэтому именно в приобщении к Западу видел Струве и «залог неусыхания» русской эмиграции – дар сохранения ею своего русского лица и всей русской неповторимости.   

Особенно внимательный взгляд в публицистике Струве направлен на творчество А.И. Солженицына и на осмысление роли этого писателя в судьбах России. Для Струве Солженицын – прежде всего автор «Архипелага ГУЛАГ», книги, значение которой определяет приводимая Струве цитата Ахматовой: «Это должны прочесть все 200 миллионов». Струве бесспорно согласен с этим выводом, так как и он считает, что опаляющая книга Солженицына нужна прежде всего России, ибо она возвращает в русскую память период, намертво вычеркнутый идеологическим забвением, – целый «кровью заполненный провал русской истории». В 1970-е годы, когда солженицынский «Архипелаг» прогремел и на Западе, и в подпольном самиздате, он воспринимался  в первую очередь как свидетельство, которое оличивает всех вытолкнутых в безличие: «“Миллионам убитых задёшево” Солженицын даёт очертание, жизнь, лицо». Главное же религиозно-нравственное значение этой книги в том, что она делает обозримым во всех последствиях состояние не просто личного, но идеологического греха, которого не знали столетия прежде XX. 

В глазах Струве «Архипелаг ГУЛАГ» – книга воздаяния всем тем, кто сковал Россию, говоря словами Солженицына, «ложью и насилием»; посвящая ей статью, Струве отсылает к трагедии Шекспира «Ричард III», где упомянут «правый меч возмездья». Но в книге Солженицына воздаяние совершается не силовыми методами, а, на взгляд Струве, через обнаружение правды. Впрочем, сегодня в России, наводнённой советской ностальгией, этот взгляд поставлен под главное сомнение: о самом известном тексте Солженицына принято говорить не как о кричащей правде, но как о спланированной и заказной лжи, сочиняя которую, Солженицын сознательно служил не России, а её злейшим внешним врагам. «Миллионы убитых задёшево», которые подсчитывал Солженицын, объявлены пшиком и инсинуацией. Сегодня не только сторонники «красного проекта», но часто и вполне церковные христиане считают Солженицына сокрушителем России за его критику социализма: она якобы заставила нас в конце концов похоронить этот «справедливый» строй и безоглядно довериться гнусным инспираторам капитализма и буржуазности, с которыми так дельно расправились когда-то Ленин и Сталин. Даже отрицательные клише, направленные на буржуазность, возвращены из советского агитаторского словаря, низвергающего всё тот же растленный мир капитала. Так вот для Струве все такого рода колкости, сыплющиеся на нобелевского лауреата, уже при выходе в свет «Архипелага ГУЛАГ» не были новостью. Нисколько не присоединяясь к самой по себе левацкой фразеологии, Струве цитирует румынско-французского драматурга Эжена Ионеско (1909–1994): «Солженицын не понят многими в своей стране, всеми мелкими буржуа советского общества. Он необычайно неудобен. Требование Солженицына наводит ужас: он хочет, чтобы люди считались с правдой…». Между тем существенным признаком советской «цивилизации», согласно мысли Струве, от начала и до конца является врождённая правдобоязнь – порок в равной степени и тоталитарный, и буржуазный. 

Вообще, как замечает Струве, нередко и в русской эмиграции отталкивание от буржуазности вкупе с умилением на русский стиль порождало очень непродуманную, легковесную и безответственную веру в Россию. Такая вера подпитывалась чаще всего классическим славянофильством, однако усвоенным без его покаянных предпосылок. Но истинное самосознание России и внутри неё самой, и в русском зарубежье должно вестись, по мнению Струве, в подвиге «не обольщающей себя любви». И наиболее опасные обольщения подстерегают русских людей как раз в условиях рухнувшей коммунистической утопии.  Ибо риск того, что из коммунизма Россия навсегда выйдет «испорченная советской сивухой», к сожалению Струве, постоянен и неотменим. И без осознания того, что «Россия несёт полную ответственность за коммунизм», невозможно, с точки зрения Струве, и освобождение от него русского сознания и русской жизни. Главным же вектором посткоммунистической России должен стать, по словам Никиты Струве, поиск новой, не классовой, этики, терпимости и такта, а ключом возрождения в ней христианской традиции – стабильность в свободе.