Продолжение. Начало тут
Письмо 2: О ходе и счёте времени
Тебе, я думаю, уже надоели все эти предисловия – ведь в любой истории прежде всего интересна история, sorry, рассказ. Что-то должно двигаться, происходить – герои идти из пункта A в пункт B, пусть зовётся A Хоббитширом, а пункт B – Нарнией.
[Ты можешь возмутиться таким литературным смешением: всем известно, что из Хоббитшира герои идут в Мордор, по пути много чего преодолевая… Но ведь Хоббитшир у Толкиена – та же обыденная, пусть и любимая, Англия, усреднённое графство – путь из знакомого в неизведанное. Там, правда, герои идут ногами и едут на лошадях, но ведь и у Льюиса путь в Нарнию может оказаться где угодно, а теми же дорогами из Хоббитшира много кто ходил, вот только то приключение случилось лишь с Фродо.]
Но прежде чем пускаться в путь – надобно сориентироваться. А если история – путешествие во времени, то сориентироваться прежде всего нужно в неём.
С глубокой древности человек исчисляет время при помощи небес – но делает это довольно различно. Если с сутками нет разногласия между народами – все мы почитаем за них обращение Земли вокруг собственной оси, то с тем, где полагать начало дня, а где завершать его и на сколько именно частей делить, уже есть разнообразие. Так, в средние века день делили на 12 часов. Это привычное нам и сейчас членение, где столько же часов отведено ночи. Но делили именно день, то есть светлое время суток, от восхода Солнца до заката, и тем самым 1/12 дня («час») в течение года сильно меняла свою продолжительность. Летом в нашем, северном, полушарии часы были длинные, в них много помещалось времени, а вот зимой час дневной мелькал стремительно.
Чем большие временные промежутки должны были измерять и фиксировать люди, тем с большими трудностями им приходилось сталкиваться и тем больше было разнообразие найденных решений. Так, можно было – и так поступали многие народы – начать считать, опираясь на циклы Луны: в итоге получался лунный календарь, удобный тем, что Луна не только почти постоянно доступна наблюдению, но и имеет простой и ясный цикл. Никто из нас не затруднится отличить полную Луну от тонкого, почти исчезающего месяца – и уж тем яснее контраст между полнолунием и безлунной ночью.
Проблема лунного календаря в том, что подобное исчисление при своей простоте (и тем самым возможности сразу же скорректировать отчего-то возникший сбой – ошибку в подсчёте легко установить, как только вместо долженствующей наступить безлунной ночи на небе всё-таки останется серп) не позволяет устойчиво соотносить получившийся календарь с временами года. Иными словами, на один и тот же лунный месяц по календарю то приходится весеннее благоухание, то летняя жара, а то и пронизывающие зимние ветра. Соответственно, чтобы нормализовать лунный календарь, его в любом случае приходится так или иначе соотносить с солнечным, вставляя разнообразные поправочные дни (подробнее мы с тобой об этом поговорим совсем скоро на примере нашего календаря).
Солнечный календарь, которым мы с тобой пользуемся, по своему принципу не имеет этого недостатка, поскольку в его основание положено вращение Земли вокруг Солнца, полный оборот, что образует «год». Проблема лишь в том, что обращение Земли вокруг Солнца не делится без остатка на число вращений Земли вокруг собственной оси, то есть, говоря более привычным тебе языком, на число дней. Поскольку дней не может быть неполное число, то это означает, что календарь такого рода будет с некоторой погрешностью. Тот, которым мы пользуемся по сей день, введённый в понтификат1 Григория XIII в 1582 году, – исправленный вариант солнечного календаря, введённого в Риме Юлием Цезарем (и потому именуемый юлианским). Суть его в том, что год делится на 365 дней, но каждые четыре года, для исправления накопившейся ошибки, вводится один дополнительный день (отсюда в феврале то 28, то 29 дней). Но при этом, если год кратен 100 (напр., 1900), то дополнительный день не вводится. Но и из этого правила есть исключение – а именно: если год кратен 100, но при этом делится на 400 (как, напр., 2000 год), то тогда, напротив, всё протекает как обычно при годе, кратном 4, т.е. добавляется один день. Тем самым благодаря этому за 400 лет набегает именно 97 високосных лет, т.е. 97 дополнительных дней.
Исходный «юлианский» календарь не имел этой сложности с исключением и добавлением столетий – в момент введения и в первые столетия его существования подобная неточность не вела к каким-либо практическим осложнениям. Но поскольку он оказался очень долговечным (заметь, как вещи и процессы получают новые оттенки смысла от длительности своего существования), то спустя 1½ тысячелетия разница уже стала вполне ощущаться: так, 1 мая погода оказывалась всё чаще отнюдь не майской, а напоминающей то, что связывалось по традиции с апрелем. Дело в том, что за эти более чем полтора десятка столетий разница между календарным числом и астрономическим положением планеты относительно Солнца достигла 10 дней. При папе Григории XIII и была осуществлена корректировка: сразу вслед за 4 октября 1582 года наступило 15-е, то есть были единовременно добавлены потерянные за предыдущие века дни.
В России мы, кстати, по сей день живём сразу по двум солнечным календарям – старому юлианскому и новому григорианскому: по первому продолжает вести счёт времени Русская православная церковь и, разумеется, старообрядцы (те русские православные, что не приняли церковную реформу, проведённую в XVII веком царём Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном, и постарались остаться верными старине). А по григорианскому выстроен весь государственный быт – и, соответственно, очень многое, что связано с ним, то есть почти вся наша жизнь. Поэтому, напр., русские православные отмечают, как обычно говорится, Рождество Христово 7 января, в то время как римо-католики – 25 декабря. На самом деле, разумеется, и русские православные празднуют Рождество также 25 декабря – вот только по своему календарю, который в пересчёте на григорианский теперь приходится на 7 января (а в XIX веке, соответственно, выпадало на 6-е, поскольку разница в календарях тогда составляла не 13, как сейчас, а 12 дней).
Но дальше возникает вопрос: а как именно считать года? Даже если мы, например, придерживаемся одного и того же календаря в смысле высчитывания длительности года.
Сейчас мы живём в мире, который если и не является уже ни европейским, ни даже в широком смысле западным, то во всяком случае пост-западным и пост-европейским. В том смысле, напр., что мы хоть здесь, в России, хоть в Японии или в Индии обозначаем текущий год в первую очередь как 2026-й, то есть пользуемся т.н. «христианской эрой», ведём счёт годов от Рождества Христова.
[Правда, уже довольно давно специалистами по раннему христианству было определено, что привычный нам подсчёт неверен. В действительности, опираясь на хронологические указания Евангелий (о хронологии мы с тобой поговорим чуть позже), можно утверждать, что Иисус Христос родился между 5-м и 1-м годами «до Рождества Христова» – да, получается вот такой языковой парадокс.
Дело в том, что христианская эра опирается на вычисления монаха Дионисия Малого, жившего в VI в., как раз и определившего тот год рождения Иисуса Христа, от которого отсчитывается нынешний счёт годов. В европейский обиход эту систему летоисчисления ввёл великий церковный деятель и историк Беда Достопочтенный, живший в VIII веке – и постепенно, по мере того как Западная Европа всё более возвышалась и завоёвывала себе влияние в мире, к XIX веку перешедшее в безраздельное господство, – эта система летоисчисления стала господствующей.
А потом, когда возникло понимание, что дата рождения Иисуса была вычислена в VI веке не вполне точно, никто уже не стал пересчитывать все записи, ведённые по принятой эре, и западный мир уже стал к этому времени не настолько христианским, чтобы решиться на подобное сложное предприятие, и, пожалуй, даже независимо от недостатка религиозного рвения – отсутствия уверенности в точности альтернативных датировок. А коли нет твёрдой, бесспорной уверенности, в какой именно год в Вифлееме родился Иисус – то какой смысл заменять одну более или менее условную, но близкую к реальности, дату на другую, также вполне условную? Так мы и живём по сей день в христианской эре, где Христу приходится рождаться за год или несколько лет «до Рождества Христова».]
В мире существует – и в особенности существовало в прошлом – множество самых разных эр. Мусульмане, например, ведут летоисчисление (по лунному календарю, о котором я рассказывал тебе совсем кратко чуть раньше) с момента бегства пророка Мухаммеда из Мекки в Медину, что почитается ими за ключевое событие в истории ислама – и сейчас у них по этому летоисчислению 1448-й год.
В Древней Греции использовались разные системы летоисчисления, но самым распространённым (и по которому зачастую вели общий счёт годам в Восточном Средиземноморье после того, как эта часть света после завоеваний Александра Македонского на тысячелетия вошла в систему греческого мира) был счёт по Олимпиадам – общегреческим играм в городе Олимпия, что на полуострове Пелопоннес, проходившим каждые четыре года. Соответственно, греки в этом случае указывали порядковый номер олимпиады и соответствующий год (напр.: 2-й год 38-й олимпиады).
Нередко конкретные правители или власти пытались ввести свою собственную эру, начать общий отсчёт времени от себя (вполне понятный человеческий эгоцентризм, ведь мы сами ведём свою собственную эру, отсчитывая года со дня своего рождения и переживая календарную перемену, свой индивидуальный новый год). Так, во Франции в ходе революции в конце XVIII века был установлен новый календарь, где началом эры почиталось бывшее 22 сентября 1792 года христианской эры – день, в который во Франции была провозглашена республика. Соответственно, дальше они отмечали I, II, III и т.д. «годы Республики» (предпочитая обозначать года римскими цифрами, в духе общего своего увлечения античностью, прежде всего героическими образами Плутарха). Эта эра оказалась недолговечна – и менее чем 1½ десятилетия спустя Наполеон, ставший сначала первым консулом Республики, а затем императором, отменил это нововведение, вернувшись с 1 января 1806 года к христианской эре (а заодно и к отмечанию нового года с 1 января). Потом разные революционные правительства в разных местах мира пытались вновь и вновь учредить нечто аналогичное или (как Парижская коммуна в Париже, царившая там с 1870-го по 1871 год) восстановить старый республиканский календарь. Но в том числе и потому, что революции в XIX–XX веках вошли «в порядок дня», всем этим новым летоисчислениям не удалось вытеснить христианское – уже хотя бы потому, что конкурентов было много и они теснили друг друга, а христианская эра оказывалась и привычной, и общей, позволяющий свериться с тем, какой год у соседа.
Но далеко не все новводители этого рода были столь же неудачливы. Так, например, летоисчисление, введённое императором Диоклетианом, сумевшим преодолеть глубокий кризис Римской империи и связать вновь распадающееся огромное политическое здание, начинавшееся с даты его вступления на трон (29 августа 284 года), просуществовало на протяжении столетий (и упомянутый выше Дионисий Малый, тот самый монах, что исчислил 1 год, с которого мы ведем нашу эру, пользовался при своих подсчётах именно диоклетиановой эрой).
Во многих случаях счёт годов шёл по годам правления, где каждый новый властитель начинал новую эру. Так по сей день считают в Японии – правда, с важной теоретической (хотя сейчас не действующей на практике) оговоркой: то счёт объявленной эры, а не правления конкретного императора. При восшествии на престол он объявляет о начале новой эры и даёт ей имя, однако в истории ещё сравнительно недавней, всего лишь в XIX веке, бывали случаи, когда новая эра складывалась явно неудачно – и тогда провозглашалось тем же императором начало другой эпохи (долженствовавшей переменить судьбу). Но со времён т.н. «революции Мейдзи», начала радикальных перемен в Японии с 60-х годов XIX века, этот обычай вывелся – и император даже при самом неудачном ходе событий не переменял эры: так, эра Сева (годы правления императора Хирохито, 1926–1989), несмотря на то что на неё пришлось решительное поражение Японии во Второй мировой войне, завершившейся катастрофическими ядерными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки, не прервалась, став тождественной всему времени пребывания императора на престоле.
В Древней Руси, принявшей христианство от Византии и вошедшей, по выражению замечательного британского византииста русского происхождения Дмитрия Оболенского, в «Византийское содружество наций», использовалась т.н. «константинопольская», или «ромейская», эра, то есть счёт лет с сотворение мира. В Константинополе эта система летоисчисления постепенно утвердилась с VII века (в отличие от Западной Европы, где со времён Беды Достопочтенного всё большее распространение получает «христианская эра»), а затем была воспринята и тем множеством народов, которые оказались в лоне Православной церкви и в орбите Константинопольского патриарха. Так, эта эра положена в основание русских летописей – и автор «Повести временных лет» приурочивает призвание варягов на Русь к 6370 году ромейской эры (то есть 862 году эры христианской, почитаемой как дата начала Руси).
Письмо это слишком уж растянулось – я понимаю, что тебе и сложно всё это держать в голове, да и не стоит, я лишь хотел показать тебе сложность и многообразие систем (кстати, в той же ромейской эре дата начала года не была однозначна: одни начинали с 1 сентября, а другие – с 1 марта). Но всё-таки попросил бы тебя ещё немного удержать внимание, поскольку весь этот рассказ я вёл прежде всего, чтобы показать сложность для истории. Ведь история требует понимания, когда что происходило, в том числе для того, чтобы понимать, как одно связано с другим: например, если мы твёрдо знаем, что одно событие произошло после другого, то понимаем, что оно никак не могло повлиять на второе. Но хронология (то есть расположение событий во времени) предполагает, что мы должны расположить их в рамках одной эры, перевести датировки, коли таковые есть, из одной системы, в другую. При этом далеко не всегда сами исторические сведения имеют в себе явное указание на время. Так, например, рассказ о начале Руси, призвании варягов, вставленный в русскую летопись, не имел в себе разбиения на даты: в летописную ленту (расчленив повествование по годам) её вставил автор «Повести временных лет», к тому же стремившийся соединить свою историю с историческими известиями Византии.
Хронология – это не нечто данное, а то, что составляет значительную часть труда историков, когда они выясняют и уточняют даты конкретных событий. Ты можешь спросить: а не ошиблись ли они в целом? Можно ли доверять той хронологической схеме, что они построили? И ответ звучит так: в целом – да. Конечно, по отдельным событиям и эпизодам мы зачастую не можем быть твёрдо уверены в датировке, вновь и вновь уточняются даты, но это именно частности, конкретные вопросы. Дело в том, что историческое познание – система, то есть многообразие знания, где одна дата проверяется и ставится в связь с массой других, которые имеют своё собственное, друг от друга независимое происхождение. Автор каждого свидетельства, каждого акта мог в своё время ошибиться, спутать один год с другим, переставить события местами, мог ошибиться, копируя старую хартию, или сознательно подставить на место одной другую – более древнюю дату, напр., домогаясь чести для своего аббатства, представляя его куда более старым и, следовательно, почтенным, чем было на самом деле. Но в том-то и дело, что эти источники самые разнородные: от могильного камня, надпись на котором вырезают, совсем не сообразуясь с тем, что напишут потом в летописном рассказе, до какого-нибудь договора, участникам которого вообще нет дела до истории, но которые фиксируют времена и обстоятельства. И как раз труд множества историков, каждый из которых был и остаётся занят своим собственным делом, образует массу пересечений и средств тем самым к проверке одного другим, а их обоих – третьим. И в итоге сейчас мы более или менее точно можем заглянуть в прошлое на пять тысячелетий назад – называя годы царствований фараонов Древнего Египта, времена расцвета Шумера и Аккада, не говоря уж о твёрдом знании, когда погиб Юлий Цезарь, или о том дне, когда Вергилия снесли на берег Италии в Бриндизи, в его так и не завершившемся пути домой.
20.VI.2026.
Письмо 3: Наша история
Мы с тобой уже говорили раньше, что история, которую люди рассказывают друг другу и сами себе, обычно связана с ними самими.
Но связь эта может быть очень различна – уже потому, что кто такие «мы сами» – отнюдь не самоочевидно. Нет ничего проще, чем поставить другого в тупик, задав вопрос: «Ты кто?!». Впрочем, так спрашивать сильно невежливо – или, вернее, в таком виде это не вопрос. А вот спросить себя самого: «Кто я?» – имеет смысл (и стоит вновь и вновь задавать этот вопрос, впрочем, не слишком часто). Стоит же спросить себя так – и сразу выяснится, что никакого простого ответа на него не существует.
Или же, если чуть повертеть вопрос и уточнить, – простой ответ есть, даже несколько. Можно ответить, назвав своё имя: «Лена», «Елена». Можно ответить, что ты школьница. Или русская. Или, например, девочка.
Но эти простые ответы либо оказываются явно недостаточными – ведь отвечая, что ты девочка, ты отвечаешь в конкретном моменте времени. Ты ведь останешься сама собой и тогда, когда повзрослеешь, перестанешь быть девочкой. С другими – сложнее. Ты знаешь, что можно сменить имя, тем более что своё имя никто из нас не выбирал, мы встречаемся с ним как уже данным, по мере того как приходим в сознание: к нам так обращаются – и мы научаемся соотносить себя с этими звуками (как, бывает, мы оборачиваемся, когда слышим произнесённое наше имя – и оказывается, что это кликали кого-то другого, ведь имён не так много, а наши имена и вовсе традиционные, взятые из святцев, греческие… Помнишь, мы с тобой говорили, как в старину на Руси определяли свою веру как веру греческую?).
С именем интересно то, что осознание его как своего и сама память о себе практически совпадают. Потому имена обычно «прирастают» к нам, мы настолько привыкаем к тому, что имя и я сам – одно и то же, что нам трудно представить другое (и потому, скажу попутно, люди обижаются – и с полным основанием – когда их называют другим именем, путаются в именах, ведь это воспринимается как знак пренебрежения, что внимание настолько занято другим, ты столь маловажен, что даже имя оказалось забыто или и вовсе не запомнено).
А вот с фамилиями уже сложнее.
[Здесь замечу попутно, что фамилии вообще штука сравнительно недавняя – в том смысле, как мы сейчас понимаем, ожидая, что у каждого встреченного нами человека она будет. Лишь несколько веков назад фамилия была редкостью, знаком высокого положения человека – правом на историю, в смысле связи с прошлым, с предками, и тем самым, кстати, и обязанность, и соответствовать им, и нести их наследство, которое ведь ещё и долги, а иногда и ничего, кроме долгов.]
Не знаю, помнишь ли ты, но я помню, как ещё несколько лет назад ты осваивалась с тем фактом, что у тебя есть фамилия – и она общая у тебя со мной, с твоей мамой, с бабушкой… И что целый ряд тех, кого сама ты, увы, никогда не видела, носил её же, что они твои предки (и предки в каком-то ином смысле, чем связанные вроде бы тем же родством, но с другой фамилией).
Я это к тому, что ведь хотя можно сменить и имя, и фамилию – а фамилию, например, в нашей культуре девушки обычно меняют, выходя замуж – но в этих случаях мы понимаем, что это знак того, насколько изменился человек – или по меньшей мере его стремления перемениться, стать другим.
Ты видишь, как всё – даже с самими простыми вопросами – оказывается сложно: имя не делает нас нами. Вроде бы так. Назваться мы можем, по идее, как захотим. И в одном из самых известных монологов в литературе, монологе совсем юной – тринадцатилетней – Джульетта, она спрашивает:
Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови её, хоть нет.
Ромео под любым названьем был бы…
Но, как ты помнишь, наипечальнейшая повесть и приключается ровно от того, что Ромео остаётся именно Ромео – и при этом Монтекки. И ничего с этим никто из них поделать не может, хоть Ромео и восклицает:
О, по рукам! Теперь я твой избранник!
Я новое крещение приму,
Чтоб только называться по-другому.
Мы оказываемся связаны многообразно – но ведь это одновременно и есть то, что делает нас нами, а взрослеть – значит обретать и осознавать это многообразие связей.
Но тем самым оказывается ещё и то, что «наше» прошлое – не какое-то одно. Кстати, на примере семьи это довольно просто показать: ведь можно рассказать историю как историю фамилии, двигаясь по цепочке предков – а на самом деле обычно восходят от настоящего к прошедшему. Как ты сама рассказываешь: вот ты, вот папа с мамой, вот бабушка и дедушка, прадедушка и прабабушка и т.д., докуда простирается семейная память. Но эта же история явным образом ветвится вглубь – ты одна в этой истории, начинаешь отсчёт от себя. Твоих родителей, то есть меня и твоей мамы, уже двое; бабушек, по счастью, две – и т.д., а есть ещё тётя, двоюродные дяди и проч. Ты можешь рассказывать историю по линии отца, то есть моей, а можешь – по линии матери, и так – на каждом ходу, спускаясь по поколениям всё дальше и дальше, идя обратным счётом, от нашего века к прошлому (признаться, я до сих пор не привыкну, что XX век нынче – «прошлый»).
Но история семьи выглядит всё-таки избыточно простой – ведь здесь лишь счёт по поколениям, хотя уже и в рамках этого рассказа можно вспомнить и то, что хоть всё это – предки и родственники, но ещё оказывается, что живут они не только в разных городах, а иногда и в разных странах. То есть своей оказывается история не только той страны, где ты живёшь, но и ещё каких-то других.
А связи носят ведь не только семейный характер – «нашим» оказывается то, что привнесено другими или возникло в общении с ними: подруги и друзья, учителя, знакомые, прочитанные книги. А за каждым и каждой из них – своя собственная история, и книга пишется лишь потому, что написаны уже другие книги, а до них – другие, а совсем давно слепой певец рассказывал историю Одиссея, хитроумного мужа, и целые века должны были пройти до того, как её записали.
«Наше» оказывается очень сложным – на первом, явно недостаточном, уровне – но пусть пока будет так, сложным буквально, как «сложенное» из многого: как мозаика или пазл, собирающийся в целое. Вот только если в пазле целое есть исходно, а потом его разрезают на сотни или тысячи кусочков, то в истории всё наоборот: за каждым из этих кусочков (которые на самом деле, как, надеюсь, нам ещё предстоит выяснить, совсем не кусочки) стоит своё собственное целое.
И оказывается, что нашей историей будет и вся вообще история человечества – ведь мы не просто люди как представители биологического вида, но и живём в том мире, как он есть сейчас, в его сплетённости и соединённости, когда студент из Южной Америки сейчас бредёт ко мне на экзамен, я читаю книгу, написанную давно умершим индусом, собираюсь в полёт на самолёте, собранном в Тулузе, что во Франции, а на мне штаны, пошитые, кажется, во Вьетнаме. Ею, конечно, будет история нашей страны – ведь и в разговоре мы обычно не зовём её по имени, а когда так делаем, то это обычно жест внешнего описания, взгляда извне – или пафоса, но который ведь также (как и значит это слово буквально) есть «выхождение из себя».
Но «наш» мир и его история не делится так просто на историю вообще и историю своей страны (к тому же в этой последней будут времена, места и события более близкие, более свои – и намного более дальние, чужие: чтобы затем, кстати сказать, обнаружить, что это, казавшееся чужим, какой-то неведомой историей неведомых людей, прямо связано с твоим, наиближайшим).
Мы живём в мире (это наш мир, который для многих является чужим, а для кого-то намного более близким и своим, чем для нас), где Греция и Рим – части нашего прошлого, как тебе знакомы имена Зевса и Афродиты, ты рассказываешь о Персефоне и путаешься между именами Марса и Ареса. Не уверен, сказать всерьёз, что для меня Рюрик более близок, чем Хлодвиг, – по крайней мере о последнем я помню, как он разрубил череп воину, разрубившему кубок, а вот о первом… Что я помню, кроме того что он с братьями Синеусом и Трувором пришли куда-то на русский Север? Поэзия «Плеяды» мало что говорит мне – но вот Диккенса мы усыновили. А историю о «Ходячем замке» написала студентка Толкиена – но и для тебя, и для меня она в первую очередь – история, рассказанная Миядзаки.
Рассказывая об истории, в любом случае приходится отбирать: нельзя рассказать всё, а рассказывая важнейшее, остаётся лишь задавать вопрос: важнейшее для кого? Так что у каждого – своя история, не в том смысле, что чуждая другому, а – имеющая смысл, значимая для него. И очень многое в ней мы делим с другими – едва ли не всё, но ни с кем не делим всего без остатка.
21.VI.2026.
