Между истерикой и любовью

11 октября отмечают весьма забавный праздник – Международный день девочек. «Стол» подумал, что это отличный способ поговорить об отношениях между матерями и дочерями разных возрастов


Фото: Игорь Иванко / Коммерсантъ

Фото: Игорь Иванко / Коммерсантъ

Карине сорок лет. Она мать троих детей, дважды была замужем. Старшая дочь – студентка, сын и дочь – подростки. Сама Карина, как и её родители, свой пубертат не отметила ни прыщами, ни истериками и по инерции считала, что столь гладко переходный возраст должен протекать и у её детей, тем более старшая дочь ни бунтами, ни рыданиями своё взросление не обременяла. Но что-то пошло совсем не так, когда младшая, Таня, стала подростком. Сейчас ей почти тринадцать.

Стороны уперлись в неразрешимый конфликт: мать и дочь наделены разными темпераментами. Сдержанная Карина не очень эмоциональна, в отличие от дочери, в груди которой проснулся ураган. Ну как не эмоциональна? Ну вот так – любить может, но тихо, без громких слов и драматизации чувств. Натурам подслеповатым кажется, что на ушах Карины виснет корона снежной королевы, но это только иллюзии. Впрочем, видит ли корону у матери Таня, неизвестно, но отчаянно старается быть «взрослой», неловко хамя, игнорируя просьбы и закатывая глаза в ответ на любые просьбы, то есть пытаясь быть как «маленькая девочка со взглядом волчицы». Ну такое…

Она очень хочет приблизиться к матери, которая в силу характера не может давать ей любви ещё больше, а главное – на понятном девочке языке. Карина смотрит с дочкой фильмы про животных, которая зверолюбивая Таня готова крутить нон-стоп, играет в настолки и огорчается, что дочь не умеет проигрывать, – рыдает и обижается. Ну а как не зарыдать, осознавая, что мир несовершенен или ты несовершенна? Это, знаете ли, неприятно. Как неприятно и то, что «любовь» мама воспринимает иначе, чем она, оставляя право на свою личную жизнь. А дочке её внимания мало.

Фото: freepic.diller / FreePik
Фото: freepic.diller / FreePik

Таня – тонкая длинная и светловолосая – не унаследовала не только внешность темноволосой матери, но и её аналитический склад ума. Впрочем, подросток двенадцати лет – это порой носитель хаоса, обуздать который пока не способен его интеллектуальный аппарат. Из нежного птенца Таня вылупилась в манерную эмоциональную девицу с претензией на дерзость. Она прочитала про «личные границы», очень прониклась этим знанием и повесила на дверь объявление, чтобы посторонние не шастали, ну и мать с глупостями про уборку не приставала. Карина, хоть и интеллектуалка, но зануда, потому докопалась до деточки с уборкой в комнате. Мать боролась с энтропией, дочь – обороняла личные границы как Брестскую крепость. В квартире становилось громко и нервно, брат закрывался в своей комнате.

Вы хотите кому-то посочувствовать? Это дело похвальное, но поберегите силы для обвинений, хотя ситуация типичная и обе стороны заслуживают адвоката. И, конечно, мать и дочь любят друга и копят обиды.

Карина, впрочем, устала их копить и попробовала поговорить с Таней, но разум и эмоции не сконнектились. Отвела к психологу, но стороны к пониманию не пришли. Сепарация – это вообще больно. А подросток видит эту самую сепарацию нередко искажённо: уважайте меня как взрослого, но делайте поблажки, ведь я ребёнок. Двойные стандарты? Ну допустим, хотя Таня так не считает.

Фото: Magnific / FreePik
Фото: Magnific / FreePik

Понятно, что, чем громче истерика, тем яростнее человек пытается докричаться до другой стороны. А другая сторона не всегда готова говорить с подростком «как со взрослым», помня, что он пока «полувзрослый».

Другая моя знакомая, назовем её Ириной, столкнулась с аналогичной проблемой: дочь Катя взрослела тяжело, хамила, игнорировала родителей, стала замкнутой, на попытки матери вытащить из шкафа огрызки реагировала болезненно. А ведь «беспорядок» подростка – это порядок наоборот и вызов взрослым: «Вы не смогли сохранить привычный мне уклад (развелись), тогда я попытаюсь контролировать свой мир, установлю в конкретно взятой комнате свои правила, заявлю тем самым, что я есть и со мной необходимо считаться”.

Ирина всё это поняла и осознала, что каждый день молчания и упрёков усиливают пропасть между нею и ребенком. И она… начала говорить. Как говорить, когда тебя не слушают? Ну за обедом, например, о том, как прошёл день, что получилось, что не очень. Катя хмуро жевала, отгородившись от родительского потока наушниками. А однажды она вытащила наушник и что-то спросила. А потом… второй. И стала сама говорить – о школе, подружках, оценках, проблемах. Вечером Катя услышала, что мать плачет. Ирине понадобился год, чтобы пробить стену, и плакала она от радости. Больше за обедом Катя наушниками не пользовалась. Ирина же стала для дочки не просто подругой, а «понятным взрослым» – несовершенным человеком, который умеет быть откровенным и способен ошибаться, потому что он живой.

Фото: Magnific / FreePik
Фото: Magnific / FreePik

Когда мне было семь лет, я напугала и рассердила собственную маму, женщину замечательную, но педагогически не даровитую. Я ждала её два месяца у бабушки, считала дни, чтобы обнять и не отпускать, потому что она «моя мама», ну а чья ещё. Мама же не вполне понимала накал моего страдания, потому на речке, куда повела меня с подружками, разговаривала со всеми. Её логика была железной: мне поручили детей, я очень ответственна. Почему дочь с гадким воем шлёпнула её по спине, она не поняла, но обиделась, решив, что родила человека низких душевных качеств. Я ревновала страшно, потому что боялась потерять, пугалась, что мама опять куда-то исчезнет, то есть оставит меня. А страх, приправленный ревностью, заставляет гражданина пяти лет, не умеющего анализировать эмоции, вести себя неприятно. Лишь бы мама наконец обратила внимание.

Кстати, я сильно сомневаюсь, что к 12-13 годам человек настолько эмоционально взрослеет, что способен обуздывать ревность. Да я больше скажу – бывает, и тридцатилетние не в силах понять свои негативные эмоции, что уж там подростки, измученные гормональной бурей!

Помню ли я себя в подростковом возрасте? Конечно. Я была угловатым птенцом, имеющим невысокую самооценку и плохую дикцию. Как-то мамина подруга спросила её: «Ты понимаешь, что она говорит? У неё каша во рту!» Подруга была в моих глазах венцом творенья, настолько хороша, потому падать было особенно больно. Конечно, и обиделась. На всех. Осознание собственной проблемы не есть её решение, впрочем, я поступила радикально: стала делать то, чего боялась, – выступать публично, пересказывать. Умение говорить – вообще ценный навык и незыблемое правило любых гармоничных отношений – не только с девочками.

Перечисленные истории весьма наглядны и не назидательны. Учиться выстраивать отношения, думая о чужих судьбах, малоэффективно, зато утешительно, ведь за всеми этими драмами – со слезами, ночными истериками и упрёками – стоит страх. Страх оказаться плохой матерью, «нелюбимой дочерью», а ещё тревога потерять любимого человека – усталую маму или колючую девочку. И конечно, советы или морализаторство тут совершенно излишни, в отличие от любви и терпения, которые порой способны победить и не такие проблемы.

Читайте также