Последствия Великой революции весьма ощутимо отразились как на судьбах многих россиян, так и всей нашей страны в целом. Поэтому будет совсем не лишне припомнить дела давно минувших дней XVIII столетия, рассмотрев события былого на примерах судеб нескольких людей, коим выпало жить и умереть именно в ту эпоху.
Удивительная схожесть
О странной игре природы, в результате которой мадам Элеонора де Марсельи, супруга землевладельца из окрестностей Нанта, родилась на свет как две капли воды похожей на австрийскую эрцгерцогиню Марию Антонию Йозефу Иоганну Габсбург-Лотарингскую, до поры до времени никто из её близких и знакомых даже не подозревал. Только когда в 1770 году эрцгерцогиню выдали за французского дофина Людовика и она прибыла в Париж, где состоялась пышная свадьба, о необыкновенной схожести этих двух дам стало известно в Нанте.
Те нантские дворяне, которые побывали в Париже во время свадебных торжеств и удостоились счастья видеть Марию-Антуанетту, как стали называть дофину на французский лад, единодушно божились, что мадам Элеонора просто-таки точная её копия. Слова их подтвердил прибывший в Нант свежий номер журнала «Галантный Меркурий» с описаниями парижских праздников, нарядов невесты, жениха и гостей. Там же был помещён портрет дофины, и хоть по этой гравюре судить об оригинале было сложно, но, вне всякого сомнения, общая похожесть маркизы де Марсельи и Марии-Антуанетты просматривалась совершенно отчётливо.
Убедившись в том, что люди не врут, мадам захотела узнать точнее, насколько всё же она похожа на супругу наследника престола, и по её просьбе маркиз выписал из Парижа несколько гравюр, сделанных по портретам дофины, благо что к тому моменту выпущено их было немало: товар был ходовой, пользовался большим спросом.
Когда гравюры доставили из Парижа в сельский замок де Мерсельи, последние сомнения отпали. Две женщины столь разного происхождения, жившие на громадном расстоянии друг от друга, были действительно необычайно похожи.
Мария-Антуанетта. Фото: Музей Виктории и АльбертаПоражённая этим открытием не менее остальных, мадам маркиза из простого женского любопытства попыталась добиться как можно более полного сходства с мадам дофиной. Она проводила в своей туалетной комнате целые дни напролёт, сверяя с гравюрами отражавшуюся в зеркалах натуру, и благодаря ухищрениям кауфера, портных и белошвеек её природная схожесть с Марией-Антуанеттой приблизилась практически к идеалу.
Супруг был восхищён подобным достижением, однако его восторгов мадам Элеоноре было явно недостаточно, и, предвкушая знатную потеху, она решила отправиться «дофиной» на бал, устраиваемый нантским дворянством. Появление четы супругов де Марсельи в бальной зале произвело фурор в местном высшем обществе: бешеный успех, которым пользовалась мадам Элеонора, совершенно вскружил ей голову, и она всерьёз увлеклась этой игрой. Точнее, начавшись как игра, копирование Марии-Антуанетты во всякой мелочи стало стилем жизни маркизы, а лучшим комплиментом для неё было подчёркивание деталей сходства, касалось ли это внешности, причёски или костюма.
Повышение ставок в игре
Новый этап игры «в Марию-Антуанетту» начался в 1774 году, когда король Людовик XV умер и та, которой буквально поклонялась мадам Элеонора, по праву наследования обратилась в супругу короля и сама стала королевой Франции, отчего увлечения мадам маркизы приобрели ещё большую пикантность.
Королева была большая модница, и для того чтобы быть «комильфо», маркизе приходилось бдительно следить за всеми новинками парижских мод, а главное – постоянно собирать сведения о вкусах и привычках собственного кумира, подробностях частной жизни королевы.
Пришлось кроме «Галантного Меркурия» выписывать из Парижа ещё и Galerie des modes et costumes francais и Cabinet des modes ou les modes nouvelles, где среди описания последних новинок мод, выкроек и моделей мелькали заметки с описаниями столичной светской жизни, приключений знатных дам и кавалеров, каких-то знаменательных событий. Маркиза слушала рассказы заезжавших в Нант парижан. Не чуралась коллекционировать слухи и сплетни об Австриячке, как прозвали королеву при дворе. Из этих столь разных источников мадам Элеонора выцеживала сведения о той, которой грезила наяву, и, узнав что-нибудь новенькое, тут же перенимала это, не исключая самых экстравагантных моментов.
В 1775-м она стала носить невероятно высокую прическу «пуф», так же как королева, у которой «пуф» вздымался аж на 36 дюймов. Когда же королева увлеклась идеями Руссо и стала стремиться к естественности в нарядах и причёсках, последовала её примеру и мадам Элеонора. Она появлялась в обществе с причёской, отражающей новые тенденции, наряженная в стиле неглиже – в юбке, лифе и распашной кофточке, что прежде считалось домашней интимной одеждой. Ворчание мужа – дескать, это уж чересчур – в расчёт не принималось. Если так одевалась королева в Версале, так, значит, и в Нанте это вполне прилично. И что тут скажешь в ответ? Ничего. Приходилось раскошеливаться на новые наряды.
Королева Мария Антуанетта изображена с прической «пуф». Фото: Musee Antoine-LecuyerУзнав о том, что королева любит заниматься садоводством и сама возится с растениями в личном цветнике, маркиза де Марсельи сделалась заядлой цветоводкой, разбив в своём саду клумбы не хуже тех, что были в саду Малого Трианона – личной резиденции королевы.
Тем немногим, в чём мадам Элеонора не могла следовать Марии-Антуанетте в полной мере, был аромат особого сорта духов, созданных личным парфюмером королевы Жаном-Луи Фражоном. Личного парфюмера у маркизы не было, а купить «parfum Petit Triannon» нельзя было ни за какие деньги – только один флакончик приготовлялся для её величества, когда в этом назревала потребность.
***
В этой ситуации тяжелее всего приходилось мужу мадам Элеоноры. Во-первых, расходы. У него королевской казны, чтобы оплачивать прихоти супруги, не было. Приходилось выкручиваться, чем-то жертвовать, от чего-то отказываться в пользу интересов маркизы. Во-вторых, вокруг мадам Элеоноры роем кружились поклонники, желавшие приволокнуться за «местной королевой», так что ему приходилось всё время держать ухо востро.
С прихотями своей собственной «королевы» маркиз де Марсельи вполне смирился и только в одном решительно ей отказывал: ни за что не соглашался ехать с нею в Париж, где мадам Элеоноре так же хотелось блеснуть, а если получится, так познакомиться и с самой королевой.
Одно дело – всякие «осторожные догадки» и салонные разговорчики в Нанте, и совсем другое – появление в Париже с двойником правящей королевы! О них могли подумать… Да мало ли что о них могли подумать! Всё что хочешь. Придворные сплетники уж конечно бы взялись за них, и те же суждения, что в Нанте придавали им шарма, в Париже могли бы привести к непредсказуемым последствиям.
Благоразумный мсье де Марсельи почёл за лучшее вести жизнь обычного сельского сеньора, разнообразя её выездами в Нант, где мадам Элеонора неизменно первенствовала среди дам, подчас шокируя новомодными нарядами, являясь одетой «a la Marie-Antoinette». Конкурировать с нею даже не пытались, но неизменно подражали ей. В Нанте королевой моды была она. Это делало её счастливой.
Знамя вандейских шуанов
Привычное течение жизни не только в замке Марсельи, но и во всём французском королевстве закончилось в 1789 году, когда во Франции разразилась революция. Разные партии революционеров и их противники сцепились в яростной схватке, не щадя друг друга. Времена настали смутные и кровавые.
Эмигрировавшие аристократы сформировали армию, стоявшую на берегах Рейна, и всячески старались втянуть в войну против революционного режима соседние монархии, уверяя, что «революционная зараза» может перекинуться и на сопредельные территории.
Внутри самой Франции плелись интриги и заговоры, один из которых увенчался контрреволюционным восстанием, вспыхнувшим весной 1793 года в приморской провинции Вандея, совсем неподалеку от тех мест, где жили господа де Марсельи.
В феврале 1793 года Конвент принял декрет о мобилизации в армию 300 тысяч человек. Рекрутов набирали в основном из деревни. Уводили против воли, часто применяя силу. В довершение ко всему власти взялись регулировать цены на хлеб, что также ударило по крестьянам. Сильнейшее раздражение вызвало установление государственного контроля над церковью, гонения и казни священства, скупка национализированного у церкви имущества, рост налогов, коррупция… Особенно тяжёлое положение сложилось в Вандее, где местные крестьяне стали создавать партизанские отряды шуанов, как их называли по кличке одного из их предводителей, Жана Коттеро по кличке Шуан. Шуанов поддерживали дворяне-роялисты и духовенство, что придавало этому движению ярко выраженный контрреволюционный характер.
Жан Коттеро. Фото: общественное достояниеВ марте 1793 года произошло открытое выступление – в городке Шоле был убит командир местной Национальной гвардии. Ещё через шесть дней – 10 марта – шуаны напали на отряд, набиравший рекрутов, и перебили его. На другой день жители Сан-Флорана выгнали республиканских чиновников и выбрали торговца полотном Жака Кателино своим предводителем. Действия сан-флоранцев поддержал отряд партизан под командой лесничего Жака-Николя Стаффле – опытного солдата, прослужившего 15 лет в королевском швейцарском полку.
По всей округе загремели колокола церквей, призывая народ к восстанию, и всего за неделю-две к шуанам присоединились около 100 тысяч человек. Оружие и боеприпасы для этой армии тайно доставлялись из Англии контрабандистами. Командовали шуанами бывшие офицеры королевской армии, и на первых порах эти силы сумели нанести ряд поражений революционным отрядам, захватили несколько городов провинции.
***
Объединившись в «Королевскую католическую армию», летом 1793 года отряды контрреволюционеров двинулись в направлении Нанта, стоявшего в 53 километрах от устья Луары, намереваясь захватить этот город и через его порт наладить подвоз из Англии всего необходимого для ведения войны.
Одна из колонн этой армии, направляясь к Нанту, завернула на постой в поместье де Марсельи, и когда господа офицеры увидали хозяйку дома, то просто обомлели: перед ними стояла королева! Решив, что свершилось некое чудо и Мария-Антуанетта неведомым образом тайно бежала из парижской тюрьмы Тампль, где её содержали, скрывшись в сельской глуши, командир вандейцев склонился перед мадам в почтительном поклоне и объявил, что сам он и его люди находятся в полном распоряжении её величества и ждут приказаний.
Напрасно мадам Элеонора и её супруг пытались всё объяснить – их никто не слушал. Повстанцы предались восторженному ликованию. Наконец твердить о том, что Элеонора де Марсельи не королева, стало просто опасно: кто-то сказал, что отказ от исполнения своих королевских обязанностей в такое время равен предательству интересов подданных.
Испугавшись обвинения в предательстве и немедленной расправы со стороны одичавших от ненависти к революционерам невероятно возбуждённых людей, супруги де Марсельи предпочли оставить свои убеждения: мадам Элеонора уже не отказывалась от королевских почестей, которые ей воздавались.
Ей это даже нравилось – ведь столько лет она только играла в королеву, а теперь стала ей наяву. Пусть даже королевой её считала только толпа безумцев, люди, которые, увидев в ней знак своей грядущей победы, потрясая оружием, кричали:
– На Нант! С нами королева! Победа нас ждёт!
Слух о том, что их величество королева чудесным образом оказалась среди восставших, мгновенно распространился по всем отрядам «Королевской католической армии», с прибавлением того, что королева приказала взять Нант и сама пошла в поход вместе с преданными ей войсками.
Действительно, мадам Элеонора принуждена была покинуть родной дом и ехала среди войска в прекрасной карете, которую для неё где-то достали её «подданные». Мсье де Марсельи обретался при ней в неясном статусе королевского спутника, но на него вообще мало обращали внимания, так как он плохо вписывался в концепцию верноподданнического безумия, охватившего «Королевскую католическую армию».
***
Во главе восстания стояли уроженцы Вандеи, в прежние времена слыхавшие о «нантском двойнике королевы». Они ни в малой степени не сомневались в том, что мадам Элеонора – это вовсе не Мария-Антуанетта. Но, будучи людьми прагматического склада и рассудив, что «раз уж так удачно всё сошлось», эти господа не стали отказываться от того эффекта, который «королева» производила одним своим присутствием на подчинённых им людей, видевших в ней чуть ли не воплощение Жанны д’Арк.
На всякий случай за «Марией-Антуанеттой» хорошенечко присматривали и охраняли её крепко: карету, в которой везли супругов де Марсельи, в соответствии с этикетом сопровождал отряд кавалеристов, а на стоянках вокруг них крутилось множество человек, объявленных придворными и отданных в услужение королеве.
Ночью подле королевского шатра стояла усиленная стража – «символ грядущей победы» берегли от возможного нападения коварных революционеров, одновременно предохраняя «королеву» и её «спутника» от соблазна задать стрекача из лагеря повстанцев.
Так они дошли до самого Нанта, под стенами которого в ходе боев с республиканцами «Королевская католическая армия» была разбита, её главнокомандующий Жак Каталино получил тяжёлую рану и 11 июля 1793 года скончался. После этого разгрома вандейцы отступали в полнейшем беспорядке, и, воспользовавшись общей суматохой, супруги де Марсельи, о которых все позабыли, сумели скрыться.
Сражение за Нант. Фото: общественное достояниеМастер «вертикальной депортации»
Счастливо избежав опасностей похода с вандейскими контрреволюционерами, господа де Марсельи вернулись к себе в замок, но вскоре семейство постигла новая беда. Зимой в их поместье нагрянули отряды республиканцев, которые по приказу революционного комитета Нанта арестовывали всех дворян-землевладельцев и уводили их в город.
В Нанте тогда творилось чёрт знает что! В республике набирало силу движение дехристианизации. Взамен христианской веры насаждалась национальная «гражданская религия» – культ Разума. Службы в церквях запрещались, а в закрывавшихся католических храмах устраивали праздники, на которых зримые образы «богини Разума» воплощали хорошенькие актрисы и куртизанки, облачённые в откровенные туники. После пышных ритуалов воздания почестей человеческому разуму на улицах устраивали шествия с «богинями» во главе, с пением, танцами и угощениями за общественный счёт.
Поветрие это шло из Парижа, где 10 ноября 1793 года во время «Фестиваля свободы» внутри собора Парижской Богоматери возвели «священную гору», на вершине которой разместили портик с надписью «Философии» и бюстами мыслителей – Вольтера, Руссо и других, а на склоне той бутафорской горы пылал «светоч истины». Апофеозом праздника стало явление Терезы-Анжелики Обри – актрисы, прежде исполнявшей на сцене Оперы роли античных богинь. Облачённая в белую тунику, синюю накидку, с красным колпаком на голове (цвета национального флага, а «фригийский» колпак – символ революции), она воссела на трон «богини Разума».
Конечно, в Нанте была и труба пониже, и дым из трубы пожиже, однако ж и там старались как могли. Обряд скопировали со всей возможной точностью.
***
Восстание в приморских провинциях продолжалось, и ещё ничего не было ясно окончательно, а потому для наведения революционного порядка в октябре 1793 года из Парижа в Нант прислали члена революционного Конвента и комиссара Западной армии, гражданина Жана-Батиста Каррье – самого яростного сторонника террора в отношении врагов революции.
Бывший адвокат Каррье с энтузиазмом занялся порученным ему делом и прежде всего создал то, что полутора веками позже назовут концентрационным лагерем. Местные тюрьмы не вмещали всех арестованных, и тогда их стали запирать в старых портовых амбарах, окружённых кольцом охраны. Туда сгоняли пленных повстанцев, всех подозреваемых в связях с заговорщиками, дворян, католических священников, торговцев, обвиняемых в спекуляциях, заподозренных в шпионаже для англичан или помощи мятежникам. Вскоре в амбарах собралось тысяч пятнадцать человек разного пола и возраста, включая детей. Вместе с другими в портовых амбарах оказались и господа де Марсельи, не предполагавшие, какое очередное коленце выкинет их судьба.
***
Комиссар Каррье являлся убеждённым сторонником массовых казней и был совершенно недоволен медлительностью работы «гильотины» – специальной машины для отрубания голов, ставшей символом революционной расправы над угнетающими классами и прочими врагами революции. Считая, что при гильотинировании бывает слишком много возни с каждым казнимым, посланец Конвента значительно модернизировал процессы уничтожения, приказав расстреливать приговоренных к смертной казни в карьерах за городом.
Жан-Батист Каррье. Фото: общественное достояниеНо такой работы оказалось слишком много, и солдаты добровольческой роты имени Марата, которым поручено было производить «акции террора», от частой стрельбы стали глохнуть. Опять же, много времени уходило на закапывание тел казнённых. Чтобы избавиться от этой мороки, неугомонный комиссар придумал новый вид казни «через вертикальную депортацию», который разом решал все проблемы.
Суть этого революционного метода заключалась в массовом утоплении. Приговорённых революционным трибуналом к смертной казни сажали по 70–100 человек в трюм грузовой баржи, выгоняли её на середину реки Луары и вынимали заглушки из проделанных заранее отверстий в бортах и днище. Баржа тонула, утягивая на дно запертых в трюме. Страшно, просто и очень эффективно.
Для тех, кто желает увидеть картинку с подробностями, рекомендуется к просмотру фильм «Повторный брак» 1971 года с Жаном-Полем Бельмондо и Мари Жобер в главных ролях. Действие сюжета большей частью разворачивается в Нанте и окрестностях как раз в пору комиссарства гражданина Каррье. Явление «богини Разума» на сцене балагана, в который превратили разорённый храм, тюрьмы, заседания революционных трибуналов, вертикальные депортации, работа гильотины, жёсткость шуанов и прочее страшное в этом фильме со свойственной французам непринуждённостью показаны совсем не страшно и даже забавно, но при этом все подробности событий приведены безукоризненно.
По рецептам маркиза де Сада
Кипучая деятельность комиссара Каррье в Нанте продолжалась всего четыре месяца. В феврале 1794 года агент «Комитета национального спасения» мсье Жюльен написал главе Комитета Максимилиану Робеспьеру доклад о жестокостях Каррье, и того вскоре отозвали в Париж, назначив на должность секретаря Конвента.
Максимилиан Робеспьер. Фото: общественное достояниеВ Нанте его вполне заменил командир добровольческой роты имени Марата, бывший каретник Гийом Ламберти, который после отъезда комиссара в Париж продолжил его дело, хотя и не в таких масштабах.
Когда в портовых амбарах началась эпидемия тифа и дизентерии, жители Нанта стали требовать поголовного истребления всех арестантов во избежание массового мора.
Командир кровавых «маратов» явился в портовую тюрьму отобрать «материал» для очередной «вертикальной депортации», приказав «записывать на баржу» только здоровых, так как больные и сами прекрасно перемрут без всякой казни. Зайдя в тот амбар, где содержались женщины, Гийом Ламберти сразу же заметил мадам Элеонору де Марсельи и был поражен её сходством с портретами королевы, которых немало повидал, производя обыски в домах аристократов.
Совершенно чуждый мистике, Гийом точно знал, что 16 октября 1793 года при большом стечении народа королева была гильотинирована в Париже, а стало быть, в Нанте никоим образом оказаться не могла. Командир роты имени Марата рассматривал маркизу как забавную и очень изящную игрушку. И засмотрелся!
Расспросив тюремщиков, кто эта дама, за что попала под арест, Ламберти, будучи не в силах преодолеть обуявшего его соблазна, приказал перевести мадам де Марсельи и её служанку из страшного амбара в другое помещение, а её мужа исключить из числа готовившихся к «вертикальной депортации», но оставить в амбаре с прочими арестантами.
***
На следующий день из окошка той комнаты, в которой её поместили, мадам Элеонора видела, как тащили на назначенную к затоплению баржу многих из тех, с кем она так недавно сидела взаперти, понимая, что и она могла бы стать одной из них.
Вечером того же дня мадам и её служанку усадили в карету и отвезли на загородную виллу, где она оказалось окружена комфортом и роскошью, но её охранял специальный караул из солдат-«маратов».
Ещё через пару дней, когда Элеонора де Марсельи немного пришла в себя после амбарного сидения, к ней приехал тот, кто теперь держал в своих руках судьбу её самой и близких ей людей. Она слишком хорошо всё поняла, а потому приняла мсье Гийома без глупых капризов и ненужного сопротивления, ни в чём его не разочаровав.
Но, к слову сказать, не разочаровалась и она сама! Красавец и здоровяк Гийом в любви был неутомим и неистов, как дикарь: мадам Элеонора, привыкшая совсем к иному обхождению, вдруг прониклась к своему спасителю и повелителю вполне явным чувством, суть которого она бы затруднилась передать. Что же до самого Гийома Ламберти, то он, знававший до того разве что кухарок да шлюх, и вовсе потерял голову.
Опасность и шаткость положения, постоянное осознание того, что они находятся на самой грани жизни и смерти, только подхлестывали чувства, делали их острей.
Закономерный финал
Это странное счастье палача и его жертвы, уединившихся на прекрасной вилле среди безумств революционного времени, продолжалось недолго: через пару месяцев, летом 1794 года, позиции Ламберти в рядах революционного руководства пошатнулись.
Беда заключалась в том, что гражданин Каррье и его подручные сильно опередили своё время, так что их железную волю, верность идее и организаторские таланты, проявленные в деле «очистительного террора», в полной мере могли бы оценить разве что рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер или сталинский нарком Николай Ежов. В XVIII же веке даже лютые якобинцы идейно не доросли до понимания всей важности «массовых террористических эксцессов», и ещё весной 1794 года в Париже возглавляемый Робеспьером «Второй Комитет Общественного Спасения» стал задавать гражданину Каррье неприятные вопросы о его работе в Нанте.
Раздосадованный этим непониманием товарищей секретарь Конвента примкнул к заговору термидорианцев, в результате которого Робеспьер и его сторонники потеряли власть и были казнены.
Но даже это мало помогло Жану-Батисту Каррье: после парижского переворота в Нанте был переизбран революционный комитет, сформированный ещё при Каррье, а его новый состав стал бомбардировать столичные инстанции описаниями того, что за четыре зимних месяца успели натворить гражданин комиссар Конвента и остальные участники расправ над населением.
Для обретения популярности в народе новые власти осудили террор и в качестве «очистительной жертвы» наметили тех, кто творил жестокие расправы. Покуда Жан-Батист Каррье ещё пользовался правом иммунитета как член Конвента, его не могли арестовать, но те, с кем он работал в Нанте, уже были взяты под стражу. Осенью начался процесс над бывшими членами нантского революционного комитета, а вскоре Конвент снял иммунитет и с Каррье, лишив его неприкосновенности: неистового «террориста» судили, и 16 декабря 1794 года он был казнен в Париже на Гревской площади.
***
К тому времени, когда так раздражавшая своей медлительностью гильотина исправно снесла буйную голову мсье Каррье, его протеже Гийом Ламберти уже вполне ответил за все свои прегрешения.
Прежние расстрелы и «вертикальные депортации» в Нанте решением нового состава Комитета были признаны злодеяниями, а командира роты имени Марата как непосредственного исполнителя этих преступлений взяли под стражу ещё летом 1794 года.
С арестом Гийома Ламберти кончилось и его покровительство семейству де Марсельи. Многострадального супруга мадам Элеоноры революционный трибунал признал виновным в причастности к вандейской «Королевской католической армии», в рядах которой он находился при штурме Нанта летом 1793 года, за что и отправил бедолагу маркиза на гильотину.
Та же участь ждала и саму «копию королевы»: полиция, подчинённая новому нантскому комитету, забрала её с виллы, на которой она оказалась по милости мсье Ламберти, и вернула в тюремные амбары.
К тому времени мадам была уже беременна от Гийома, и потому её казнь была отстрочена: спас будущий ребёнок, казнить которого вместе с матерью революционный трибунал посчитал незаконным.
Запертый в одиночной камере гражданин Ламберти, ждавший начала суда, зная нравы своих недавних соратников, ничуть не сомневался в приговоре, который ему вынесут. С этим-то он смирился, но его душу теснила одна печаль: он всё думал о своей Элеоноре несколько раз просил дать ему свидание с «гражданкой Марсельи».
Накануне суда его прошение уважили: тюремщики тоже понимали, что этой паре уж больше не будет случая увидеться. Мадам привели к нему, и их оставили в камере одних, а когда конвой пришёл для того, чтобы увести Элеонору, она оказалось мёртвой. Рядом с ещё не остывшим телом сидел Гийом, совершенно спокойно объявивший, что задушил свою любовницу, и теперь «копия королевы» не достанется никому.
Столь же невозмутимым он оставался и на другое утро, когда предстал перед трибуналом. Председательствующий спросил:
– Зачем вы убили гражданку Марсельи?
Подсудимый Гийом Ламберти ответил, что сходил с ума от ревности, воображая, что ею будет обладать кто-то ещё после его смерти.
– А теперь я спокоен, – пояснил он.
Ещё до полудня трибунал приговорили его к казни, и в тот час, когда у французов принято садиться за обед, гражданин Ламберти пошёл к «мадам Гильотине», как это тогда называлось.