Письмо 6: И вновь – до истории
Решающее событие человеческой истории случилось в те времена, когда ещё не было письменности.
Ты, разумеется, знаешь о многообразных членениях мировой истории. Так, со времён итальянских гуманистов (на самом деле позже, но это отдельный разговор) возникло обыкновение делить историю на три части: a) древность; b) средний век, затем приобретший множественное число и ставший «средними веками» или «средневековьем»; c) новое время, «современность». Чтобы уже затем, когда «новое время» обрело длительность и само расслоилось, обозначать последующее через такое не совсем ловкое обозначение, как «новейшая история» и т.п. Затем появился, например, «Ренессанс», перейдя из истории искусства в общую историю и став обозначением своего рода прослойки между средними веками и современностью (новым временем) – когда средневековье уже вроде бы явственно кончилось, но и назвать то, что происходило, вполне «нашим временем» вроде бы не получается.
В христианской традиции долгое время было принято членить всю историю по четырём царствам, истолковывая так видение пророка Даниила. И тогда, поскольку четвёртое царство, отождествлявшееся с Римом, выступало последним, то все мы продолжаем пребывать в нём, в многообразии образов Рима (впрочем, этому и сейчас есть масса подтверждений – достаточно посмотреть на канализационные люки в Риме, которые украшает всё та же надпись SPQR, что некогда значки легионов). Для других христиан намного более значимым оказывалось членение по эпохам «заветов», от грехопадения Адама до Ноя, от Ноя до Авраама, от Авраама до Моисея – ну и от Моисея до Христа, пришедшего не отменить, но исполнить закон. Калабрийский монах Иоахим Флорский в начале XIII века (кажется, самого напряжённого века европейской истории, когда возникло всё – от нищенствующих орденов до университетов – и пришёл конец христианской империи, хоть об этом тогда ещё никто не знал) расчленил всю историю мира на три эпохи – в точном соответствии с троичностью Господа и исходя из того, что история есть откровение, раскрытие Бога миру и в мире: a) эпоху Бога Отца, до Боговоплощения; b) Бога-Сына, от Вочеловечивания; c) наступающую эпоху Духа Святого, где исполнится полнота времён.
Людям вообще свойственно мыслить своё время, тот момент, в котором они находятся, – как поворотное: теперь должно начаться или начинается нечто радикально иное, чем было раньше, «теперь всё станет новым», «всё будет иначе». Так, и сейчас иногда (хотя, кажется, намного реже, чем ещё 1½–2 десятилетия тому назад) членят историю на доиндустриальную (a), индустриальную (b) и постиндустриальную (c), где истории тысячелетий и истории последних десятилетий отводится равное место – понятно, что вереница поколений до текущего момента эгоистическому взгляду представляется куда менее значимой, чем перемены, свершающиеся на протяжении твоей собственной жизни (и контраста с жизнью родителей).
(Впрочем, я зря здесь сказал о «людях вообще» – в такой форме, как я изложил, это всё-таки отнюдь не универсальное восприятие. Для многих человеческих сообществ свойственна ориентация на прошлое/вечное, но в своеобразной форме: «вечного» как повторяющегося, по образу колеса, которое может постоянно находиться в движении и в то же время сохранять постоянство, вращаясь вокруг своей оси. Так что будущее одновременно предстаёт как прошлое – и наоборот. Но и здесь не стоит излишне обобщать. Другой, не противостоящий этому, но отличный от него способ восприятия заключается в представлении о наличии некой нормы, должного порядка вещей, вся история же выступает как приближения и удаления от него, вне какого-либо единого ритма и гарантии осуществления, хотя всё-таки род гарантии есть в том, что это норма, то есть «природа», и потому радикальное удаление от неё в самом себе несёт и собственное наказание, и пусть и самое общее – но наставление в правильном пути.)
Но прости мне это длинное отступление – я же говорил, что это письма, и следовательно, в них позволительно говорить не только о том, о чём следует сказать, – но и о многом другом, что попутно придёт на ум.
Дело в том, что почти все эти членения – членения уже внутри истории, тогда как сама история возникает поверх величайшего из изменений в способе человеческого существования. Эта перемена получила в середине прошлого века имя неолитической революции.
Сначала позволь объяснить, отчего эта революция почитается – вполне справедливо – важнейшим, что случилось с человечеством. Если совсем коротко – то это возникновение того, что мы знаем и как земледельческие, и как скотоводческие культуры (или, точнее, они как раз формируются уже поверх свершившегося неолитического перехода), а именно – переход от присваивающего к производящему хозяйству.
Люди предшествующей эпохи (известной как палеолит, это археологическое обозначение по различению видов каменных орудий) существовали охотой и собирательством. Это и есть присваивающее хозяйство, ведь человек в этом случае добывает то, что возникло без его собственного труда и заботы: звери сами размножаются, чтобы затем попасть под удар копья или стрелы охотника, плоды или съедобные корни находятся у растений, а человек в данном случае лишь обнаруживает, что их можно употреблять в пищу.
Переход к неолиту – ситуация, когда человек не собирает то, что есть, а первоначально создаёт условия для появления того, что затем будет собрано.
Возникает вопрос: а как вообще оказался возможен подобный переход к земледелию?
Первым культурным растением стала пшеница – дикая пшеница вполне годна для собирательства (и, по современным подсчётам, древнему собирателю было достаточно где-то трёх недель труда, чтобы обеспечить себя годовым запасом зерна). Но она, когда созревает, создаёт зерна, которые приспособлены к довольно далёкому полёту – так что для собирателей возникала понятная альтернатива: либо собирать зерна ещё недозревшими, либо же собирать уже зрелые, но тогда сталкиваться с большими проблемами, стремясь как-то их поймать, когда они стремятся разлететься. Понятно, что преимущественно они старались собирать те «дефектные», что, достаточно созрев, тем не менее не обретали летучести. Это же вело и к тому, что их зерна, потерянные при сборе, падали здесь же, порождая участок с новыми свойствами. Тем самым для собирателей возникало всё больше возможностей собирать на одном и том же участке, переходя к осёдлости.
Это происходит в районе т.н. «Благодатного Полумесяца», то есть территории современного Ближнего Востока, и совершается где-то в X–VIII тыс. до н.э. – уже в VIII тысячелетии там начнётся переход к земледелию (с соответствующей заботой о почве, селекцией растений и т.д.). В Китае, напр., процесс начнётся существенно позднее. И там первым культивируемым злаком станет просо, а вот рис придёт почти на тысячу лет позже – в конце III тыс. до н.э. (и при этом придёт уже как культурное растение – видимо, процесс окультуривания риса начался в Юго-Восточной Азии или в Индии: примечательно, что в Китае культура риса распространяется с юга на север, чтобы затем стать самым характерным, узнаваемым злаком и в Китае, и в Японии. Впрочем, процесс повсеместного заполнения японского пейзажа рисовыми полями уже совсем поздний, приходящийся на конец XIX века, по мере становления современного товарного производства и, соответственно, вытеснения разнообразия в сельском хозяйстве по логике возделывания наиболее коммерчески целесообразного растения).
Интересно то, что неолитическая революция не является «событием» – переход такого рода совершается разными сообществами не только в разное время, но – по крайней мере в нескольких случаях – и без внешних контактов, самостоятельно. Это верно применительно к американским культурам, первые из которых переходят к возделыванию кукурузы между концом VI – началом IV тыс. до н.э.
Следом происходит освоение скотоводства – и уже на следующем ходе возникнут возможности для появления кочевых культур (поскольку они в своём существовании нуждаются в уже наличествующих осёдлых земледельцах). Так что на неолит приходится и основной этап приручения животных: коз, овец, коров и быков, а чуть позже и осла. Уже в конце этой истории появится и кошка – тогда как собака приручена человеком по меньшей мере 1½ десятка тысячелетий назад: легко догадаться, что если собака – идеальный спутник для небольшой группы охотников-собирателей, который останется с человеком и дальше, то кошка приходит уже туда, где есть постоянное поселение, постепенно сближаясь с человеком (и если сосуществование кошек с человеком приходится, судя по археологии, на времена далёкого неолита, то вот одомашнивание её – событие совсем недавнее, Египет Древнего царства ещё не знает тех, кому вскоре станут поклоняться там же и кто затем прошествует по миру).
Неолитический переворот означает возможность появления всё более крупных поселений – уже в VI тыс. до н.э. в найденных в Анатолии (совр. Турция, Чатал-Хююк) и Палестине (совр. Израиль, Иерихон) поселениях проживало где-то порядка 2000 человек (причём в Иерихоне они делали это на несравненно более крошечной территории, чем в Чатал-Хююке: весь размер этого поселения – всего лишь 3,2 га). Размер и плотность поселений означали принципиально новые возможности – от появления всё новых профессий и до резкого убыстрения обмена информацией. По существу, перед нами уже первые города, а уже в IV тыс. в Месопотамии появятся поселения, в которых будут жить десятки тысяч человек. Эта плотность и совместность создают и новые потребности в поддержании порядка и во власти – и при этом возможность стабильно проецировать свою власть вовне: то есть постоянный контроль над определённой территорией, которая становится «своей» в смысле подвластности.
Ну и наконец последняя мелкая деталь: меняется форма жилищ. На смену прежним круглым приходят привычные нам прямоугольные как преобладающий вариант, что связано с гораздо большей простотой в этом случае производить пристройки. Эти жилища могут существовать неопределённо долго, разрастаясь и видоизменяясь по мере того, как меняется жизнь их обитателей. Та самая открытая в будущее жизнь – в одной и той же точке, движение без перемещения в пространстве. То, в чём можно увидеть прообраз «внутренней жизни».
29.VI.2026.
