Подумал, что в этом рассказе пришло время сделать остановку – оглянуться и задаться вопросом: а как вообще люди рассказывают истории, что они считают историческим?
О Гегеле рассказывают анекдот (в старинном смысле слова, подразумевая короткую историю, которая может быть смешной, но отнюдь не обязательно). Как однажды, после одной из его лекций в Берлинском университете по философской истории (а они пользовались большой популярностью, в том числе и как предназначенные для студентов самых разных специальностей, отнюдь не предполагая какой-либо философской подготовки), к нему подошёл один из слушателей и робко заметил, что, мол, сегодняшний рассказ профессора противоречит фактам. «Тем хуже для фактов», – по преданию, быстро отозвался профессор.
На первый взгляд, это действительно анекдот и в современном смысле – короткий, парадоксальный, не ожидаемый – исходя из экспозиции – ответ. Это остроумный ответ Гегеля, обладавшего вообще недюжинным чувством юмора. Но ведь истинное остроумие – это всегда в первую очередь именно ум, хорошая острота раскрывается при размышлении. Гегелевский ответ напоминает отчасти то, что в дзен- или чань-буддизме1 известно как «коан»: короткое парадоксальное изречение или действие учителя, призванное вызвать у ученика «короткое замыкание», в идеале – привести его к мгновенному просветлению. Поясню и тут: чань- или дзен-буддизм – это одно из направлений буддизма махаяны, распространённое в Китае (где его именуют «чань») и в Японии (где, соответственно, зовут «дзен», по одной из версий – звукоподражательно, имитируя звук удара камешка о сосуд, медный или бронзовый, случайный звук, вызывающий – или скорее становящийся поводом к просветлению, «сатори»).
Гегель не отмахнулся своим ответом от спрашивающего – напротив, он выразил именно то, что имел в виду, вполне всерьёз. Неизвестно (по крайней мере сам я никогда не встречал продолжения этой истории), что подумал спрашивавший, да и зачастую этот анекдот приводят как пример пренебрежительного отношения философа к фактам. Однако Гегель имел в виду совершенно другое, а именно – что спросивший принципиально неправ, коли он полагает, что «теория» может столкнуться с «фактами», что это встреча двух независимых реальностей. Там, где он думал, что исходит из фактов, на деле он исходил из другой теоретической перспективы (только особенность была в том, что сама эта теоретическая рамка оказывалась для него прозрачной, сама собой разумеющейся – и как раз эта самоочевидность позволяла ему не только говорить о фактах самих по себе, но и по существу дела соотносить явленную ему теорию с другим теоретическим видением, проверять на соответствие последнему, не осознавая, что именно он делает, а раз речь идёт о теоретическом, то неосознаваемое в этом случае практически синонимично дурному).
В последующей философии это получило формулировку «теоретическая нагруженность фактов». На деле это одновременно и сложно, и довольно просто, – надобно только немного сосредоточиться, чтобы понять эту мысль (а вот понять вполне – то есть в многообразии преломлений и следствий – уже действительно сложно). А именно – на первом ходе это означает, что не бывает фактов самих по себе – как неких кирпичиков, готовых элементов, которые мы складываем в ту или иную конструкцию. То есть факты – это не кубики Lego, которые мы можем собрать и разобрать, скинуть в ящик, где они будут спокойно себе лежать до того самого момента, пока не возникнет желание собрать какую-то постройку: ферму, крепость или космическую ферму-крепость. То, что будет фактом, зависит от теории (поэтому и говорят о теоретической нагруженности, факты «несут» в себе теорию, а теория (здесь, кстати, изначальный греческий смысл слова – «созерцание» – очень полезен) определяет, что именно будет видимо, попадёт в «область фактов» этой конкретной теории). Давай, кстати, не будем сразу торопиться и возвращаться к истории, а пока остановимся на тех же кубиках Lego – они ведь только что выступали чем-то противоположным фактам в том смысле, о котором я повёл разговор. Но у твоих одноклассников, как ты рассказывала, есть разные отношения к «подлинности», «оригинальности» – так, одни готовы считать Lego всё, что совместимо, что можно соединять между собой и создавать разные конструкции, для других Lego – это именно конструкторы этой шведской фирмы, а остальные многочисленные конструкторы не будут «настоящим Lego». Тем самым оказывается, что будут ли перед нами кубики Lego или нет, или будет хаотическая смесь и Lego, и каких-то других конструкторов, – зависит от того, какой взгляд мы примем, что мы будем считать за Lego. С кубиками как с материальными объектами ничего не произошло – они какими были, такими и остались, а вот факты оказались подвижны – в зависимости от того, что именно мы понимаем под Lego.
А вот теперь давай обратимся вновь к истории. Представь себе какого-нибудь средневекового хрониста, ведущего свою летопись в XII веке. Он будет, вероятно, считать относящимися к истории такие события, как смерть императора, выборы нового, его путешествие в Рим на коронацию – будет в числе исторических событий и война, которую король Франции объявил королю Англии как своему непокорному вассалу, попадёт в хронику и какая-то заразная болезнь, многих выкосившая в ближайших к монастырю городах. Но будет историческим и рождение телёнка о двух головах, правда, прожившего совсем недолго – но воспринимаемого то ли как чудо, то ли как грозное предзнаменование, будет и невиданной силы гроза, где в небе видели скачущих всадников, будет историческим и появление кометы…
Представь себе теперь историка спустя много веков – например, историка-марксиста в первые десятилетия XX века. Для него многое из предшествующего останется историческим – фактами истории будут и войны, и перемены на престоле, и много чего ещё. Но вот сутью истории он будет полагать развитие производительных сил и соответствующие им перемены в производственных отношениях, так что его в первую очередь начнёт интересовать то, как устроено монастырское хозяйство того самого хрониста, что повествовал о королях и кометах, каковы размеры крестьянских наделов и как они меняются, как обрабатывалась земля и какова урожайность, как распределяются доходы и расходы в тогдашнем обществе и какова доля производства для рынка, а что из производимого не становится товаром…
Для современного историка комета сама по себе не будет историческим фактом – а фактом сделается то, что средневековый хронист счел её появление историческим фактом. Иначе говоря, теперь фактом станет то, что нечто считалось людьми прошлого таковым и что для понимания прошлого надобно понимать не только то, что было, но и то, что люди считали существующим и значащим. То есть то, что было реальностью для них – хотя бы современный историк не считает в круге своей жизни это реальным или интерпретирует это иначе. Средневекового хрониста скорее всего сильно удивила бы идея, что ворох документов, хранящихся у нотариуса, трудящегося на местной ярмарке, является ценнейшим историческим собранием. Здесь важно понимать, что это не ошибка, а изменение понимания: эти заверенные нотариусом сделки не были историческими, а стали таковыми – в связи с пониманием истории.
Факты становятся историческими ещё и в связи с изменением самой истории – так, Дион Кассий, грекоязычный историк Рима, живший в конце II – в первые десятилетия III в., переходя от истории республиканского Рима ко временам императоров, всё более включает в своё повествование материал, который ранее античная традиция почитала биографическим, а не историческим. Он рассказывает массу подробностей об особенностях характера и образования императоров, сменяющих друг друга на престоле, эпизоды личной жизни, пристрастия – и такое изменение повествования связано, по крайней мере отчасти, с тем, насколько большое значение для дел в Риме приобретает личность конкретного императора – по крайней мере с точки зрения сенатора, каковым был Дион Кассий, твёрдо сознававший, что не только его благополучие, но и сама жизнь зависит от того, кто сейчас является императором.
Так что, как видишь, то, что становится предметом истории – зависит от нашего понимания истории. Впрочем, на самом простом уровне можно сказать, что здесь диалектика, ведь вновь реальность прошлого не есть нечто внешнее пониманию, понимание идёт вслед за предметом, не способное удовлетворительно для себя объяснить то, что его занимает, ищет другие пути, задаётся вопросом, не должно ли нечто, ранее игнорируемое, войти в число исторических фактов или же, напротив, следует если не исключить, то поместить на периферию своего внимания то, что раньше оказывалось в фокусе и мешало различить иное, намного важнейшее.
