×

«Такое не придумаешь!», или Три взгляда на нашу повседневность

Горизонт будущего сжался, появилась русская жалость, пандемия замучила адаптацией, а семья превратилась в источник идентичности. Итоги и прогнозы неполитического развития российского общества – в заметках «Стола» по итогам дискуссии в Сахаровском центре.
+

Горизонт будущего сжался, появилась русская жалость, пандемия замучила адаптацией, а семья превратилась в источник идентичности. Итоги и прогнозы неполитического развития российского общества – в заметках «Стола» по итогам дискуссии в Сахаровском центре.

Дмитрий Рогозин, социолог: «В условиях цифровой трансформации, которая развивается как тотальный контроль, люди стремятся к изоляции»

 Медиапроект s-t-o-l.com

Дмитрий Рогозин. Фото:
ПостНаука/youtube.com

Прошёл уже год, как мы почти не выходим в поле. Основная наша исследовательская деятельность перенесена в онлайн на неслучайные выборки, которые никто не любит. Телефонных опросов стало в разы меньше, а о личных интервью и этнографических экспедициях, которые мы практиковали в предыдущие годы, включая 2019-й, говорить пока не приходится. Поэтому я буду судить о современной российской повседневности как бы с позиции наблюдателя.

Первое, о чём нужно говорить в сегодняшнем мире, – это, конечно, особая пандемическая ситуация. Мало что в ней изменилось, хотя нам и кажется, что в России, в отличие от Западной Европы, ситуация более позитивная. Почему в Европе говорят о третьей волне, а у нас всё относительно хорошо? Появляются какие-то слухи и домыслы, поскольку, когда ситуация неопределённая, только слухами и теориями заговора можно питаться. Тем не менее, когда мы задаём вопросы людям об эпидемиологических рисках, они оценивают их довольно высоко. Я не говорю о рисках экономических, хотя мы и находимся в этом плане на этапе медленного сползания в очень неприятную ситуацию. Кроме того, судя по нашим замерам, ближайшее будущее как-то совсем не просматривается. Что думают семьи с детьми и подростками о поступлении в вузы? Или, если мы говорим о пенсионерах, что они думают о своем благополучии через год-два? У нас резко увеличилось число затруднившихся ответить. Люди не понимают, что будет через 2 месяца, а что говорить о годе? Неопределённость будущего, нежелание о нём думать, независимо от социального статуса человека, его доходов и пр., традиционно для российского общества. Сейчас эта ситуация усугубилась.

Почему при высокой оценке эпидемиологических рисков население России не вакцинируется? Мы тоже задавались этими вопросами и всякий раз получали разные ответы. Это и недоверие к власти, и страх побочных эффектов, и много чего ещё. Я отмечу довольно любопытную ситуацию: вся программа вакцинации реализуется с точки зрения административной идеологии. Если говорят о вакцинах, то говорят в основном чиновники. Новые способы мобилизации людей на вакцинацию тоже реализуются с помощью принятия решений государственной важности. При этом наиболее открытая вакцинации социальная группа – это люди с высшим образованием, мобильные, включённые в информационную повестку. Когда к ним приходят с агитацией в административном стиле, конечно, попадают мимо: они не очень хотят быть амбассадорами такой прививочной кампании. При другой стилистике обращения кампания как раз могла бы опереться на либеральные слои населения, которые, несмотря на всю критику власти, в общем-то, довольно лояльны идее вакцинации. Пока же ставка делается на административные, вертикальные способы продвижения, которые постоянно дают сбои. Этот локальный пример показывает определённые трансформации, которые происходят во взаимоотношениях между властью и различными слоями населения.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Вакцинация в Москве. Фото: mos.ru

Если раньше мы говорили просто об усилении вертикали власти, то теперь можно говорить о вытеснении каких-либо форматов либерального принятия решений вообще (когда происходит дискуссия, обращаются к экспертам, учитываются угрозы и возможности), то есть об изменении в сторону довольно жёсткого административного принятия решений, причём во всех сферах жизни. Сейчас «ручное управление», которое любят оправдывать чиновники, доминирует во взаимодействии со всеми слоями населения.

На этом фоне развивается ещё одна линия, которая преподносится как модернизация госаппарата, – цифровая трансформация. В области высшего образования это переход сначала на дистанционный формат, потом на смешанный. В области занятости переосмысляется, что такое производительность труда, включённость в работу, происходит перенос рабочих мест, которые возможно перенести из офиса домой. Такая трансформация могла бы происходить в либеральной среде на уровне свободного принятия решений, взятия на себя ответственности за свою включённость в работу. Если человек занимается программированием и дома это лучше получается, то на работу он ходит 1–2 раза в неделю, чтобы не потерять связь с коллективом. Вроде бы от такой трансформации все должны выигрывать и она могла развиваться эффективно в свободном формате, но по факту – развивается в рамках всё того же тотального контроля. В вузах, например, начинаются разговоры о прокторинге; руководитель цифровой трансформации должен подчиняться не Министерству образования, а Министерству цифрового развития… Тотальное наблюдение пугает. Даже Оруэлла вспоминать не нужно, он как-то неуместен и уже архаичен по отношению к тому, что происходит.

Человек, конечно, согласен, что без современных технологий нельзя, что с ними хорошо. Но лучше без них

Человек, конечно, согласен, что без современных технологий нельзя, что с ними хорошо. Но лучше без них. Лучше имитировать включённость, чем развивать и вкладываться в эти технологии. Это повышает уровень субъективного благополучия тех людей, которые не стремятся к расширению личного пространства и выходу в публичное. В условиях цифровой трансформации, которая реализуется как тотальный контроль, люди стремятся к изоляции – вот парадокс! Чем дальше от центров цифровой трансформации, тем выше субъективное благополучие в текущих условиях. Чем хуже дороги к твоему населённому пункту, чем тяжелее к тебе добраться, тем лучше. А ещё хорошо бы, чтобы у тебя не только интернета не было, но и связь барахлила регулярно.

Я утрирую, но такая тенденция всё-таки просматривается. Наверное, впервые за многие годы село и сельская местность начали выигрывать по отношению к большим городам. Это было очевидно в условиях локдауна (апрель-май 2020), когда возникали всякие непотребства, связанные с ограничением свободного передвижения и пр., но это сохранилось и сейчас. Происходит ревитализация сельской жизни, переосмысление пребывания на периферии. Под вопросом ценность высшего образования. Под вопросом ценность, которая многие десятилетия была безусловной: если ты родился в малом селе, перемещайся в большее; из большего в ещё большее, потом в Москву. А нужно ли в Москву? Кому нужна эта Москва со всеми проблемами, ограничениями и странными вообще людьми? Прежнее отчуждение и своего рода классовая ненависть сменились на русскую жалость ко всем задействованным в текущих неурядицах. А изоляционизм, очевидно, приобрёл положительные коннотации.

Элла Панеях, социолог: «Ресурс адаптации нашего общества почти полностью съеден пандемией»

 Медиапроект s-t-o-l.com

Элла Панеях. Фото:
ПостНаука/youtube.com

Происходит деградация организации общества. Мы возвращаемся к централизованному, «ручному» управлению, когда есть иллюзия существования безупречной веберовской бюрократии и армейской работающей массовой машины, где приказы какие отдаются, такие и выполняются. Доминирование силовиков объясняется не только тем, что их силовой ресурс оказывается старше любого другого ресурса: их управленческие практики ещё и ломаются последними, когда более мягкие сложные либеральные практики уже давно сломались. Институциональная деградация государства выглядит как переход к квадратно-гнездовым методам управления. Постепенно происходит смена персонального состава менеджеров с «менеджеров-технократов» на «менеджеров-сапогов». Вторые оказываются более успешными в этой новой ситуации, в которой действуют только простые решения. Сложные решения, ресурс которых в госаппарате исчерпан, пытаются подменить цифровизацией.

Каждому чиновнику на руку, что вы не можете собраться, не можете куда-то пойти; что вам не до того, чтобы с ними долго разбираться, у вас и так руки полны, головушка забита тем, что вокруг происходит

Ресурс адаптации российского общества к разного рода изменениям перенапряжён уже 30 лет. Очень много всего поменялось. Людям пришлось перестроить по одному-два раза всё на протяжении жизни одного поколения: труд, быт, устройство дома, формат семейных отношений, личную жизнь, гигиену. Нет ничего, что осталось бы прежним. Только-только руки дошли до того, чтобы поинтересоваться политическом устройством общества, которое тоже нуждается в каком-то присвоении и перестройке, как грянул экономический кризис, а потом пандемия. Она заставила ещё раз всё перестроить. Поэтому ресурс адаптации нашего общества почти полностью съеден пандемией. Особенно мало его остаётся на переналаживание отношений с государством.

Поэтому сейчас активной стороной в отношениях общества и государства является последнее, которое сверху донизу занято тем, чтобы, во-первых, убедить всех в ненужности меняться, а во-вторых, продавить согласие с теми изменениями, которые происходят от институциональной дезадаптации и слабости государства. Это на руку не только центральной власти и силовикам, которые разгоняют митинги. Каждому чиновнику на руку, что вы не можете собраться, не можете куда-то пойти; что вам не до того, чтобы с ними долго разбираться, у вас и так руки полны, головушка забита тем, что вокруг происходит; что вас можно в любой момент куда-то не пустить, сославшись на эпидемиологическую ситуацию. Получилось прикрыть те структуры, которые начали открываться благодаря информационной прозрачности. Это все выгодно государству. Чиновники и силовики рады поучаствовать в дальнейшей деградации правовой среды, которая мешает им рассупониться окончательно.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Сотрудники полиции на улице Москвы. Фото: Павел Бедняков/РИА Новости

На этом фоне цифровизация по отношению к людям становится чисто принудительной. Саботировать её тяжело, потому что очень хорош учёт. У цифровых процессов все ваши ходы записаны, фальсифицировать их труднее. Формальные правила во всей их невероятной плотности, противоречивости, невыполнимости становятся обязательными к исполнению. И регулируемые, и регулирующие люди скорее прекращают своё участие в цифровых процессах, когда входят в конфликт с новым режимом учёта их действий. Это, с одной стороны, ведёт к еще большей деградации государства, с другой стороны, создаёт огромный спрос на принуждение со стороны не только силовых структур, но и вообще всех исполнителей внутри государства.

Если у тебя нет манёвра на твоём рабочем месте, где ты сотрудник, нет твоей воли, то тебе нужна хотя бы возможность продавить волю стоящей за тобой цифровой машины на того, кого ты охраняешь, не пускаешь или обслуживаешь. Повышается уровень лояльности тех людей, которым государство платит зарплату.  На все средства подавления, среди которых, конечно, полицейские первые, но далеко не единственные, растёт спрос на низовом уровне чиновничества и бюджетничества. Надо, чтобы больной в поликлинике скандалить не смел; чтобы не иметь дела с родителями детей, чтобы они не знали, что происходит в школе; чтобы можно было скандалящего родителя, или пациента, или клиента социального учреждения сдать в полицию, а лучше – вызвать психиатричку; чтобы психиатричка приезжала уже заранее на твоей стороне и пыталась решить твои проблемы по избавлению от «клиента». Это очень опасный процесс, потенциал которого ещё совсем не исчерпан.

При этом сами граждане на бюджете, которые в своей рабочей ипостаси являются частью подавляющего аппарата, подвергаются этому всему от других сотрудников других ветвей того же самого аппарата. В обществе, в том числе среди этих бюджетников, нарастает и становится более осознанным недовольство тем, что происходит. Низовая модернизация заторможена, съеден большой кусок социального капитала и большой кусок ресурса, который позволял людям вкладываться в своё развитие, в наращивание социального капитала. Заторможенный процесс ждёт возвращения какого-то ресурса и свободной головы, чтобы продолжиться.

Сейчас мы начинаем входить в неравновесие, когда может стать хуже, но не может продолжаться долго так, как есть

Мы прошли полосу стабильности, где было ощущение, что все точки бифуркации позади и мы находимся в некотором институциональном равновесии. Сейчас мы начинаем входить в неравновесие, когда может стать хуже, но не может продолжаться долго так, как есть. Социальный капитал уничтожается, а не наращивается, экономика стагнирует и начинает лететь вниз, репрессивность растёт. Текущие законы против просвещения, на которые все обратили внимание, – это примерный образец того, что будет происходить далее, потому что формальные способы контейнирования недовольства практически кончились. Чтобы контейнировать недовольство дальше, надо залезать в социальную ткань глубже: в то, что люди читают, смотрят, рассказывают друг другу по Zoom. С элементами гибкости и самостоятельности, с наработанными людьми механизмами обхода бюрократических структур управления распределением всех тех благ, которые мы уже привыкли считать распределяемыми только через бюрократию, будут бороться.

Лев Гудков, социолог: «Этические установки меняются благодаря женщинам»

 Медиапроект s-t-o-l.com

Лев Гудков. Фото: Открытый Университет/youtube.com

Тема повседневности, которую мы затрагиваем, сама по себе чрезвычайно интересная, она возникла в социологии где-то во второй половине 60-х – начале 70-х годов, когда казалось, что процесс модернизации в развитых странах закончился. Под повседневностью стали пониматься те зоны, которые находятся по ту сторону формальных институтов (господства, принуждения, организации и пр.), в том числе и политических.

Повседневность – это то, что остаётся от больших изменений, воспроизводится помимо всяких реформ, революций и трансформаций: как люди живут, что они делают каждый день, когда просыпаются, едут в автобусе, идут на работу. Чаще всего это рутинные, бесконечно повторяющиеся действия, которые сами по себе интересны. Если еда, то какая, кто её готовит, с кем её едят, в какое время. Рационализируется ли это с точки зрения здорового питания или контроля веса? Или есть этические соображения: вегетарианские и пр.? Или, например, с кем люди спят; как распределяется жилое пространство между мужчинами и женщинами; как делится бытовая техника; какие чувства вызывает сложная бытовая техника; как между мужчинами, женщинами, детьми распределяются те или иные обязанности.

Повседневность – это, по идее, самая устойчивая вещь. Но, отслеживая её в течение 30 лет в нашем обществе, можно судить о степени изменений. Изменения происходят всё время даже в традиционном обществе, они накапливаются, даже если часто идеологически снимаются констатацией «всегда так было».

Я позволю себе прочитать эпиграф к одной своей старой статье о повседневности. Это цитата из информационной передачи «Чрезвычайное происшествие»: «Приехавшим через сорок минут пожарным удалось быстро потушить очаг возгорания в полуподвальном помещении поликлиники. Однако полной ликвидации пожара мешали сами больные, несмотря на усилия спасателей, не желающие покинуть сильно задымленное помещение из-за боязни потерять свою очередь на приём». Такое не придумаешь! Оцените эту ситуацию. За ней стоит всё повседневное отношение. Она свидетельствует о дефиците, насилии, качестве медицины и отношении к себе.

Мы довольно часто задаем вопросы типа: «Что вы делали в течение последних 24 часов?». И там длинный перечень. От «чистили зубы», «орали на кого-то» до «чувствовали себя счастливым/грустным» и пр. Такие вопросы позволяют лучше проследить изменения. Конечно, преимущественно, как уже говорили коллеги, одно из главных направлений в жизни нашего общества – пассивное приспособление к действующим институтам. Мы вышли из общества и государства, где в любых сферах жизни так или иначе участвовала власть. Инерция приспособления к такого рода отношениям сохраняется до сих пор. Несмотря на все реформы, это доминанта. Значительная часть людей (55–60 %) считает такое устройство лучшим и хотела бы  вернуться к нему. Это основная масса, воспитанная, социализированная в условиях государственного давления, принуждения и обмана. То, что можно назвать существованием в условиях «развитого социализма» позднего брежневского времени.

В семье люди чувствуют себя самими собой. Во всех остальных отношениях они чувствуют себя отчуждёнными, зависимыми, неполноценными

До сих пор 75–80 % людей говорят, что они не могут влиять на принимаемые решения, поэтому политика их не интересует. У них нет времени или желания, они не разбираются в этом, заняты своей частной жизнью. Ориентация прежде всего на свою жизнь, на жизнь семьи – сейчас важнейшая ценность и жизненная стратегия. В семье люди чувствуют себя самими собой. Во всех остальных отношениях они чувствуют себя отчуждёнными, зависимыми, неполноценными и т. д. Несмотря на какие-то конфликты, семья является не просто зоной приватности, но и зоной идентичности, полноты. 65–70 % ежедневно обедают друг с другом. Это не просто принятие пищи, это некий ритуал солидарности семьи, который поддерживается ежедневно. Здесь сказывается бедность не только финансовая, экономическая, но и социальная. Посещение ресторанов и кафе – публичность, естественная для Запада – у нас воспринимается как некоторое демонстративное потребление. Стеснённые обстоятельства склоняют людей к такой принудительной солидарности. 80 % людей не рассчитывает в трудных жизненных ситуациях ни на кого, кроме как на семью, ближайших родственников. Небольшая часть надеется найти помощь у коллег. На государство рассчитывают 2–3 %.

В современном обществе значительная часть прежних семейных функций роздана отдельным институтам: социальное обеспечение, образование, воспитание детей, рекреация, психологическая помощь и т. д. У нас же сегодня всё это принудительным образом свёрнуто в семью. Семья искусственно архаизируется и институционализируется. Нет возможности раздать эти функции кому-то ещё. Дмитрий уже говорил, что люди не видят будущего. Я полностью подтверждаю это. Конечно, у кого-то будущее есть: у чиновников, у представителей крупного и даже среднего бизнеса, более активных людей с социальным капиталом. У молодёжи есть и перспективы, и надежды, и иллюзии того, что в будущем ситуация изменится.

Ещё одно изменение – гигиена. Казалось бы, точно не политический вопрос. Растёт число людей, которые принимают ежедневно душ и ванну. С 38 % в начале 98-го года до 67 % в настоящее время. Отчасти это связано, конечно, с городским образом жизни. Но 30 %, стоит заметить, всё ещё моются не каждый день. Нет потребности или нет условий. За этим тоже стоит и отношение к себе, и способности рационализировать своё здоровье, и отношение к телу. Это отношение архаическое. Происходит снижение пользования, как это ни странно, общественным транспортом. И дело не только в росте количества единиц личного автотранспорта, а в том, что в селе, в отдалённых районах сельской местности сокращаются автобусные маршруты, которые были в советское время. Значительная часть населения лишена средств мобильности. Одновременно в крупных городах и в группах с социальным капиталом (высокообразованные и высокостатусные люди, менеджеры, руководители, серьёзные предприниматели) растёт рационализация собственной жизни.

Интересно наблюдать за тем, как меняются некоторые моральные, этические установки. Происходит это, как ни парадоксально, через носителей консервативных представлений – женщин. Отвечая за воспитание детей, семью, они довольно сильно меняют сегодня стратегию воспитания, становятся источником новой этики, новых гендерных отношений, требуют большего распределения работы внутри дома, равенства полов. Мужчины в этической сфере гораздо более патриархальны, консервативны, маскулинны, на чём играет государство через идеологию милитаризма и официальный патриотизм. Можно говорить ещё о мегаполисной молодёжи, которая присваивает и адаптирует некоторые новые этические образцы извне, но это фазовая вещь и, как ни странно, непродолжительный процесс. Более серьёзные этические, моральные, ценностные, ролевые изменения происходят именно в семье и со стороны женщин.

Что нас ждёт? Люди жили во все времена, часто оставаясь ими довольны. Я сам слышал слова пожилой итальянки за девяносто, которая утверждала, что при Муссолини был порядок, поезда ходили вовремя, почта работала и безработицы не было. Я не вижу, чтобы процесс адаптации к репрессивному государству в России был подорван окончательно. Он будет продолжаться до тех пор, пока не исчерпаются ресурсы терпения, лояльности или легитимности всей системы. Крах легитимности системы, конечно, когда-нибудь случится – так же как это произошло сорок лет назад, когда для многих и по многим причинам стало ясно, что «так жить нельзя». Кто здесь будет инициатором? Я думаю, что не масса и не население как таковое, а скорее уж сама бюрократия, которая всё-таки является активным началом этой государственной системы. Рутинизация, жизненная установка на физическое выживание, сохранение себя сейчас составляют суть общественной культуры России. Но не всегда и не всем это будет по нраву; а какие перспективы откроются за поворотом – большой вопрос.

Включить уведомления    Да Нет